«Она нас всех измучила», — сестра болеет и требует, чтобы близкие поставили жизнь на паузу

— Я понимаю, — делится Надежда с подругой. — Ольга болеет, срывается на всех. И болезнь у неё серьёзная.

— Но это же не означает, что все должны жить её жизнью, — кивает подруга. — Можно сочувствовать, помогать, жалеть можно, но жизнь ставить на паузу? Это как-то слишком уже.

Ольга и Надежда — две сестры. Надя — младшая. Она в ранней юности уехала в столицу, там вышла замуж, родила. Оля осталась в родном маленьком городке Владимирской области, вышла замуж за Евгения, у них сын и дочь, Максим и Лиза. Сейчас Ольге сорок один год, Наде — тридцать пять.

Семь лет назад у Ольги нашли опухоль. Не рак, но и не шутка: оперировать нельзя, приступы раз в три-четыре недели. После приступа женщина день-два лежит пластом, потом ещё неделю ходит бледная с головокружением. Муж Оли сразу уволился с завода, теперь он и сиделка, и добытчик, и человек, без которого Ольга не может ни минуты.

Живут на её пенсию по инвалидности — девятнадцать тысяч на четверых. Дом старый, отопление печное, туалет во дворе. Огород заброшен третий год.

— Зачем сажать? — говорит Ольга. — Помру, а какая-нибудь на готовое придёт?

Максиму в этом году девятнадцать, заканчивает техникум и мечтает уехать в область работать, Лиза хочет после девятого класса в медицинский колледж. Но пока оба дома.

— Куда вы поедете? — спрашивает Ольга, даже если сын просто отпрашивается в областной центр с друзьями. — А если мне плохо станет?

Телефон мужа Ольга проверяет каждый вечер. Если он пошёл в магазин, звонит через десять минут:

— Женя, ты где? В очереди? Как долго-то! Быстро домой.

Когда мама приезжает посидеть с Ольгой, Евгений может уехать на подработку. Возвращается — допрос:

— Почему на семь минут позже? К кому ездил?

В мае прошлого года Надежда родила второго ребёнка — сына Диму. Всё прошло тяжело, пришлось делать кесарево, долго отходила. Ольга приехать не смогла («приступ может быть в дороге»), зато звонила каждый день:

— Как ты там? Не вставай много, лежи.

Надя радовалась заботе. А через три месяца, когда Надежда уже начала выходить на прогулки с коляской, Ольга позвонила вечером и начала издалека:

— Надь, я тут подумала… Вы с Сергеем пока третьего не планируйте, хорошо?

— Оль, мы вообще об этом не думали ещё.

— И не думайте. Я за тебя очень переживаю. У меня после твоих родов давление прыгало неделю, сердце колотило. Я чуть скорую не вызывала. Вот когда я совсем поправлюсь, тогда и рожайте третьего. А пока не надо. Я не выдержу.

Надежда сначала не поверила своим ушам.

— То есть ты мне запрещаешь рожать следующего ребёнка, пока сама не выздоровеешь? — Не запрещаю. Прошу. Ради меня.

— Оля, а если ты никогда не выздоровеешь? Мы что, вообще больше детей не заведём?

— Не заводите. Я же не виновата, что больна. Тебе на меня наплевать? — ответила Ольга и бросила трубку.

На следующий день позвонила мама, плакала, что Оля на нее целый час кричала. Говорила, что мама всех учит, как от неё избавиться, чтобы Жене другую найти. Мол, теще зятя жалко, а родную дочь — нет. Надя положила трубку и весь вечер ходила как в тумане.

— Это уже клиника. Она нас всех в заложники взяла, — считает муж Надежды Сергей.

Через неделю Ольга позвонила снова, уже тоном, не терпящим возражений:

— Ну что, поговорила с Серёжей? Обещаете?

— Оля, послушай меня внимательно. Я тебя очень люблю. Но решать, сколько детей будет в моей семье и когда именно они появятся, буду я и мой муж. Не ты. Даже если ты болеешь. Даже если тебе страшно. Это моя жизнь, мои роды, моё тело. Поняла? — Надя понимала, что ей, кормящей матери, нервничать ни к чему, но и не нервничать уже не могла.

В трубке повисла тишина, потом короткие гудки. С тех пор Ольга с Надеждой разговаривала холодно. Звонила раз в две недели, спрашивала только про здоровье Димы и сразу клала трубку, если Надя пыталась перевести разговор на что-то другое.

Этим летом Евгений написал Наде в три часа ночи: «Надь, если сможешь, приезжай хоть на неделю. Надо крышу перекрыть до зимы, а то течёт уже в двух местах. Оле не говорю, сразу скандал».

Надя собралась, детей оставила на свекровь, благо что та в отпуске была, муж же работает. Ольга встретила сестру спокойно, даже обняла. Три дня Евгений с соседом крышу латал, дрова на зиму привёз, в погреб спустил картошку. Надя готовила, мыла полы, стирала. Ольга лежала на диване и смотрела в телефон.

На четвёртый день Надежда не выдержала. Сидели вечером на кухне, Евгений ушёл баню топить, дети спали.

— Оля, послушай меня хоть раз, — начала Надя. — Я понимаю, тебе страшно. Правда понимаю. Но ты же всех нас в заложниках держишь. Женя семь лет без нормальной зарплаты. Максим хочет уехать учиться дальше, Лиза плачет, что не пускают даже на подготовительные курсы. Я второго ребёнка родила, а ты мне запрещаешь жить дальше, пока ты не поправишься? А если ты никогда не поправишься? Мы что, все умрём вместе с тобой? У меня муж спрашивает: когда мы наконец нормально отдохнём всей семьёй? Когда я перестану почти каждые выходные к тебе мотаться? У Лизы с Максимом молодость проходит в четырёх стенах. Это справедливо?

— Никто не просит вас ко мне ездить. Живите своей жизнью, — ответила сестра и отвернулась к стене.

На следующий день Надя уехала. Через месяц Ольга снова позвонила. Нет, не объясниться и не поговорить, а снова попросить Надю не рожать третьего ребенка. Тут уже не выдержала младшая сестра, сбросила звонок.

С тех пор Ольга звонит все реже. Но каждый раз, когда звонит, в голосе всё та же нотка: «Вот поправлюсь, тогда…».

— Я понимаю, — говорит Надежда подруге, — человек болеет, срывается на всех. И болезнь у неё тяжёлая, это правда. Но это же не значит, что вся семья должна жить только её жизнью. Это уже слишком.

Мама говорит, что сейчас Ольге лучше, при ней, по крайней мере, старшая дочь ведет себя прилично, правда, на своих домашних все равно срывается, едва за «посторонними» закроется дверь. По её мнению, когда она поправится, тогда всем можно будет жить дальше. А до тех пор — стоп.

Что скажете? Где та грань, за которой уже можно сказать даже тяжело болеющему близкому человеку, что он не прав? Или… надо терпеть до конца?