«У меня дочка кормила сына до трёх лет, а ты в полтора бросаешь», — упрекнула свекровь

Нина Тихоновна приехала в субботу утром, хотя Марина специально просила Олега сказать матери, что их не будет дома.

Олег, конечно, не послушался, потому что врать маме он не умел, а говорить правду и не звать её при этом считалось в их семье чем-то немыслимым. Свекровь вошла, сняла сапоги, три раза помыла руки и начала обход территории с лицом человека, который пришёл не в гости, а на ревизию.

Уши у Глеба оказались чистые — это плюс. Пол на кухне липкий — это минус. Погремушки разбросаны — ребёнку неудобно ползать, ты мать и не видишь? Глеб тем временем сиял пухлыми щеками, хватал бабушку за волосы и радостно орал, потому что для него бабушка — это весело.

Нина Тихоновна покормила внука с ложки — Глеб съел тарелку супа, потом пюре с котлетой, потом выпил кефир из чашки. Всё как у взрослых, потому что полтора года — это уже не младенец. Потом свекровь уложила внука спать, вышла из комнаты и села напротив Марины. И тут началось.

— Марин, ты Глеба от груди отлучаешь, я слышала?

— Отлучила уже, — ответила Марина. — Неделю назад.

— В полтора года?

— В полтора.

Нина Тихоновна помолчала. Посмотрела на Марину долгим взглядом — тем самым, которым смотрят на человека, который только что признался в чём-то постыдном.

— Катенька кормила сына до трёх лет, — сказала она. — До самого садика. Он ни разу не болел, зубки ровные, речь чистая, а ты в полтора бросаешь. Стыдно, Марин. Это лень и отсутствие материнской любви!

Марина промолчала, встала, убрала чашку Глеба в мойку, вытерла стол. Нина Тихоновна смотрела на неё и ждала оправданий, Марина не оправдывалась.

Вечером, когда Глеб уснул, а Олег ушёл в душ, Марина наконец дозвонилась до подруги.

— Ну что, опять она приезжала? — спросила Ленка вместо приветствия.

— Приезжала, — сказала Марина. — Сказала, что я плохая мать из-за того, что Глеба от груди отлучила, считает, что надо до трёх лет кормить, как её Катя.

— А ты ей напомнила, что у Кати квартира есть?

— Какой смысл? Она скажет, что Олегу ничего не досталось, потому что его отец козёл. Это её любимая песня. А у нас ипотека, и мне плевать, кто из бывших мужей свекрови хуже или лучше. Ты знаешь, сколько мы платим? Тридцать две тысячи в месяц. Олег получает шестьдесят пять, у них все срезали, обещают, что наладится, но когда? Я сейчас не получаю ничего, только детское пособие. Моя мама выходит на пенсию через месяц и согласилась сидеть с Глебом бесплатно. Бесплатно, Лен! Я выйду на работу, буду приносить семьдесят тысяч, и мы начнём дышать. А Нина Тихоновна говорит, что бабушка — это не то. Должна быть мать, должно быть грудное вскармливание чуть ли не до школы. Все нервы мне вымотала. Хоть тебе пожалуюсь, потому что муж как-то болезненно реагирует на критику его маман.

— А что писала? И вообще, послать подальше — не вариант?

Катя, к слову, уже тоже успела отметиться. Вечером она прислала мне длинное сообщение про долгосрочное грудное вскармливание.

— Она мне написала: «Мариш, надо хотя бы до двух с половиной, это очень важно для эмоциональной связи». Я ей отвечаю: «Кать, у тебя своя квартира. Ты можешь сидеть дома сколько хочешь». А она мне: «Это не квартира решает, Мариш. Это любовь к ребёнку». Ты понимаешь? Любовь! Она сидит в двухкомнатной, без кредитов, и мне про любовь к ребенку рассказывает.

— И что ты ей сказала?

— Ничего, закрыла чат и пошла стирать. Знаешь, что самое обидное? Олег в курсе всего. Я ему рассказывала про мамины слова, про Катины сообщения. Он кивает, соглашается, говорит, что я права, но когда мать приезжает, он молчит, сидит в кресле, в телефон смотрит и молчит.

— А ты пробовала с ним серьёзно поговорить?

— Пробовала. Классика: «Она же моя мама. Она боится за внука». Лен, я его, наверное, всё-таки люблю, но если он ещё раз скажет про «она же мама, хочет как лучше», я за себя не ручаюсь. Для кого лучше? Для неё? А то, что мы квартиру потеряем, её не волнует.

Через три недели Марина вышла на работу, её мама приезжала в восемь утра и сидела с Глебом до восьми вечера. Они быстро нашли общий язык: бабушка читала внуку книжки, водила его на детскую площадку и варила манную кашу, которую Глеб почему-то обожал.

Поначалу он капризничал без мамы, но через несколько дней привык и перестал устраивать истерики при её уходе — просто махал ладошкой, говорил «пока-пока» и возвращался к игрушкам. Самое интересное, что отлучённый от груди сын ни разу и не вспомнил про неё и не стал чаще болеть или капризничать.

Олег поначалу хмурился, видимо, мама знатно капала на мозг сыну по поводу его жены — «не мать, а ехидна». Но мужчина быстро привык к тому, что в доме появились деньги и жена перестала срываться по пустякам. Ипотечные квитанции больше не вызывали у него того тупого ужаса, который появлялся раньше, когда они пытались свести концы с концами.

Нина Тихоновна приезжала ещё дважды, оба раза Марина была на работе. Свекровь оставляла сватье длинные инструкции: какую кашу варить, как одевать её (!) внука на прогулку, в каком магазине брать творог. В конце концов мама Марины сватью решительно послала:

— Приходите завтра к восьми, будем сидеть неделя через неделю. Нет? Тогда иди, сватьюшка, лесом, не надо мне твоих советов. Я не Марина, мне плевать, что по этому поводу скажет твой сын.

Марина, прослушав сообщения от мамы, хмыкнула, а потом допила кофе на рабочем месте, горячий кофе, ведь на руках не было Глеба.

Ипотеку супруги платили, сын рос крепеньким, весёлым и абсолютно здоровым, вопреки всем прогнозам Нины Тихоновны. Начал говорить раньше сверстников, спал всю ночь и не боялся чужих людей. Марина иногда ловила себя на мысли, что её мама — идеальная нянька: без дурацких советов, без претензий и без сравнений с кем-то вроде идеальной Кати.

Как-то свекровь ещё раз попробовала заикнуться по поводу того, что Марина не такая мать, какую бы она хотела видеть для своего внука, опять прозвучало про пресловутое «до трёх лет».

— Нина Тихоновна, а вы сколько Олега кормили? — неожиданно спросила невестка.

Свекровь замялась, посмотрела в сторону, потом в пол, потом на Олега, на внука, который собирал пирамидку.

— Ну, я работала, — сказала она наконец. — До восьми месяцев примерно. Не до жиру, быть бы живу.

Олег аж присвистнул, а Марина звонко расхохоталась, слова так и просились, рвались с губ. Хотелось сказать, что у Олега, к сожалению, была мама ещё хуже, что мужчинам рода мужа категорически не везёт на матерей. Удержалась, с мужем ей разводиться не хотелось.

Нина Тихоновна больше эту тему не поднимала, находила, конечно, другие поводы для критики — еда, одежда, игрушки, но, натыкаясь на ироничный взгляд невестки, умолкала. А уж с кем Марина и оторвалась по полной программе в обсуждении свекрови, так это с подругой Ленкой, жизнь они себе продлили знатно, если смех её действительно продлевает.

Рассказано по письму анонимной читательницы.