«Ухаживаешь за чужим человеком», — твердили родственники

— Она уже почти не видела, — говорит Елена подруге Надежде, — Но мой голос ее успокаивал. Без чтения она плохо засыпала.

Мать Лены умерла, когда девочке было семь: рак. Папа держался ровно год, а потом пришёл с работы и сказал: «Лена, нам нужно переезжать. Я женился».

Валентина Петровна оказалась женщиной лет сорока, нелюдимой, с высокомерным взглядом и трешкой в сталинке, где пахло старыми книгами и почему-то всегда было прохладно. Она преподавала историю, читала лекции про декаданс и рыцарей круглого стола и не проявляла к восьмилетней девочке почти никакого интереса. Лена боялась её первые полгода, потом привыкла. Валентина Петровна не тискала, не сюсюкала, не лезла с вопросами, но никогда не забывала покормить, купить зимнюю куртку и проверить, сделаны ли уроки.

Отец прожил в этом браке четыре года, умер от инфаркта, когда Лене было двенадцать. Девочка испугалась: что мачеха сейчас повернется и уйдет, а она сама останется навсегда в белом коридоре больницы. Валентина Петровна не ушла, повернулась, посмотрела на Лену и сказала:

— Будешь жить со мной, я оформлю опеку. Только мои книги не трогай без спроса.

Мачеха Лену не удочеряла, не называла дочерью. У Лены были родная бабушка по матери и родная тетка. Бабушка теперь говорит, что ей не дали опеку по возрасту и инвалидности, тетка, что муж был против.

Собственно, Лена и не рвалась к родным — бабушка имела привычку критиковать всех, кто не соответствовал её представлениям о благодарности, и считала, что внучка должна сама бегать к ней, а не ждать приглашений. Тетка… тетка вообще была чужая и жить в одной квартире с ее родной дочерью на положении Золушки Лена не хотела. Лучше уж так, с «чужой теткой».

Девушка закончила школу, потом институт, вышла замуж за Ивана, родила сына Семёна и продолжала ездить к Валентине Петровне, потому что мачеха старела, болела и с каждым годом становилась всё более беспомощной, хотя виду не показывала.

— Ты хоть понимаешь, что у этой старухи есть родственники? — Муж провожал Лену каждый раз одной и той же фразой. — Света, троюродная племянница. Вот пусть Света и ухаживает. Или сиделку наймёт, ты создаёшь проблемы нашей семье.

Лена отвечала, что Света живёт в трёх часах езды, у неё двое детей и она звонит раз в полгода, чтобы спросить, не освободилась ли квартира. Иван только отмахивался и повторял заученное: «Её проблемы. Твоя проблема — сидеть с Семёном, а не возиться с чужой тёткой».

Иногда Лена брала сына с собой, но он был еще мал, а мачеху надо было искупать, переодеть, в общем, после работы Иван вынужден был сидеть с собственным сыном, непосильный труд.

— Лена, я тебя сто раз предупреждала. — позвонила свекровь Екатерина Ивановна, когда узнала, что Света снова взяла дни за свой счёт. — Ты вкладываешь время и силы в человека, который тебе никто. Лучше бы о своей семье подумала. Иван жалуется, что ты дома не бываешь, мой внук без матери растёт. Я уже не говорю о том, что ты деньги теряешь, за свой счет — это как? Это за счет моего сына, Лена. И потом, что ты получишь в итоге? Спасибо? Квартиру тебе эта Валентина Петровна не оставит, будь уверена.

— Она меня растила, — отвечала Лена. — С восьми лет.

Лена бросала трубку и ехала к Валентине Петровне, потому что спорить со свекровью было так же бесполезно, как объяснять коту, почему нельзя драть диван. По поводу завещания Валентина Петровна высказалась еще много лет назад:

— Ты же понимаешь, Лена, что у меня есть родня? Света без своего угла, она, как ни крути, родная кровь.

Квартира у Лены была, двушка, с мужем в ипотеку взяли. Но Лена, понимая, что ухаживает за мачехой, по выражению родных, просто так, все равно продолжала это делать. Почему? Потому что мачехе после отца ничего не досталось, но она же Лену не сдала в приют, не бросила, продолжала содержать и заботиться фактически до самого замужества. Думала ли она о наследстве? Нет, ведь они жили с папой и мамой в квартире, принадлежавшей бабушке, потом, когда отец женился, съехали к его второй жене, в ее наследную квартиру.

Бабушка Вероника Николаевна, мать её покойной матери, подключилась позже, но с особой жестокостью, позвонила в выходной, когда Лена как раз собиралась навещать мачеху, и начала без предисловий:

— Леночка, я слышала, ты всё ещё бегаешь к этой женщине? Знаешь, мне это обидно. Я — твоя родная бабушка, а ты ко мне ни разу за год не приехала. Зато к чужой тётке — как часы.

— Бабушка, ты сама сказала много лет назад, что не хочешь меня видеть, потому что я предала родную маму, оставаясь жить с мачехой, — ответила Лена. — А теперь обижаешься, что я к тебе не езжу?

— Я старая, я имею право на капризы, — отрезала Вероника Николаевна. — Ты тогда уж очень быстро забыла маму, ты сама не замечала, что Валентина Петровна у тебя с языка не сходила? Ладно, просто запомни: обе своих квартиры я уже переписала на твою двоюродную сестру Машу и на ее мать, твою тетку. Потому что они хоть и редко, но приезжают. А от тебя что?

— Ничего, — спокойно сказала тогда Лена. — Как вы и хотели.

Надя, подруга, и та выдала комментарий:

— Лен, ну ты правда дура. Не обижайся, но это факт. Тратишь себя на мачеху, у которой есть законная наследница — пусть даже дальняя, но родная. Муж бесится, свекровь гнобит, бабушка отписала квартиры Маше. А ты что имеешь? Много лет альтруизма и пустой кошелёк.

В тот же вечер Иван устроил сцену: пришёл с работы, сел напротив, сложил руки на груди и заговорил тем тоном, который означал, что сейчас будет «последнее китайское» предупреждение.

— Лена, я больше не могу. Ты либо прекращаешь эти поездки, либо мы разводимся. Я серьёзно. Семёну три года, он отца видит чаще, чем мать. Я устал быть нянькой, пока ты носишься с чужой старухой. И ради чего? Ради того, чтобы Света потом въехала в эту квартиру и хохотала тебе в лицо?

— Ты предлагаешь бросить человека, который при смерти? — спросила Лена.

— Я предлагаю тебе включить голову, живи своей жизнью.

Лена промолчала, муж воспринял это как согласие, кивнул и ушёл смотреть телевизор. Но на следующий день она снова поехала к Валентине Петровне, потому что, когда человек не может дотянуться до стакана воды, все эти разговоры о «чужих» и «своих» теряют смысл.

Лена ездила ещё полгода. Иван орал, свекровь звонила с регулярностью будильника. Бабушка прислала письмо (!), где в очередной раз сообщила, что Маша «хорошая девочка» и что Лена «сама виновата». Света раз в месяц интересовалась здоровьем Валентины Петровны: «Она жива еще? Надо же…»

А потом Валентина Петровна умерла. Лена организовала похороны, поминки, кладбище, Валентина Петровна рассказала ей, где у нее лежат деньги на эти цели. Света приехала на полчаса, посмотрела на гроб и уехала, даже не спросив, есть ли завещание.

Лена знала, что по закону при отсутствии завещания наследники первой очереди — дети, родители, супруг. Но ни тех, ни других, ни третьих у Валентины Петровны не было. Дальше шли наследники второй, третьей, четвёртой, пятой, и наконец — шестой очереди. Света была шестой. Лена — никем.

Надя, работавшая в нотариальной конторе, позвонила через три недели. Голос у неё был странный — такой, каким сообщают о чудесах, которые ты никогда не ждал.

— Лена, ты сидишь?

— Сижу, Семёна кашей кормлю, — ответила Лена.

— Валентина Петровна оставила завещание. Я проверила по реестру. Оформлено 16 лет назад. Всё — квартира, счета, книги — тебе. Света не получит ничего.

— Не может быть, — сказала Лена, посчитав: 16 лет назад ей было 12 и у нее только что умер отец.

Завещание было написано чётким, учительским почерком Валентины Петровны. Там не было пафосных фраз о любви и благодарности. Только сухая формулировка: «Всё моё имущество завещаю…». Нотариус подтвердила — подпись засвидетельствована, психическое здоровье наследодательницы на тот момент не вызывало сомнений.

Света, узнав, устроила скандал по телефону, кричала, что Лена «околдовала старуху», что завещание поддельное, что она подаст в суд, что она «законная наследница, а какая-то падчерица». Лена бросила трубку.

В суд Света приезжала с мужем, с папкой справок, с детьми, которых оставляла в коридоре жевать печенье. Судья задала два вопроса: была ли Валентина Петровна в момент подписания дееспособна, и не нарушен ли порядок составления документа. Экспертиза подтвердила дееспособность, порядок не был нарушен.

— В удовлетворении иска отказать.

Света выскочила из зала со слезами и криком: «Несправедливо!».

— Лена, я так рад! — встретил ее дома муж, на столе стоял букет, а ведь раньше Иван считал цветы «бесполезным капиталовложением». — Я всегда знал, что у тебя всё получится.

— Ты говорил: «Брось эту старуху», — ответила Лена, сложив руки в замок на груди.

— Ну зачем ты так. Мы же семья. Квартира теперь твоя — значит, наша. Мы ипотеку, наконец, закроем, машину купим, на отдых поедем. Семка никогда моря не видел!

Лена промолчала. Следующей была Екатерина Ивановна. Свекровь позвонила в девять утра, в субботу, когда Лена спала, голос у неё был приторным.

— Леночка, солнышко, я так рада за тебя! Я всегда говорила: Валентина Петровна была умнейшей женщиной, она сразу разглядела в тебе родственную душу. Ты знаешь, я тут подумала: может, на даче отметим твою победу? Деньги можно внуку отложить на учебу, можно даже продать эту квартиру, на трешку в неплохом районе вам хватит и дачу отремонтируем, я ее сразу тогда на Ваню перепишу. Или двушку вашу продадите, а деньги — в дачу, а дачу — Ване…

— Екатерина Ивановна, — сказала Лена спокойно, — вы говорили, что я неправильно расставила приоритеты, что я доиграюсь до того, что муж меня бросит, а теперь я должна за свой счет Ванину дачу будущую ремонтировать?

Лена переехала в сталинку мачехи через месяц. Развелась с Иваном через два. Бабушка прислала письмо на четырёх страницах — о любви, о старости, о том, что «квартира большая, а одной жить скучно» и с ребенком надо кому-то теперь Лене помогать. Лена прочитала первые три абзаца, выбросила конверт в мусоропровод и пошла протирать книги.