Аркан палача

Ветер, что когда-то раздувал девять белых хвостов над ставкой её отца, рвал с её головы соболиную шапку, волосы — густые, чёрные, пахнущие дымом — рассыпались по плечам…

Женщина стояла на снегу, и этот снег был самым последним, что она видела в жизни. Эльджигидей, верный пёс дома Угэдэя, подошёл ближе. В руке его был не меч — меч бы осквернил землю кровью Чингисида, а это было немыслимо. Простой аркан из сыромятной кожи, древний способ не отдать земле ни капли священной крови. Алталун смотрела на серое, низкое небо, и губы её шевелились, будто она всё ещё вела спор с теми, кто приговорил её.

— Вы думаете, Гуюк станет великим ханом после того, как поднимет руку на дочь Чингиса? — спросила она, когда её привели в шатёр суда.

Ей не ответили, в степи не принято отвечать приговорённой, стражники, закалённые в битвах от Хорезма до Волги, просто опустили глаза.

Весной 1219 года, когда Чингисхан собирал тумены для похода на Хорезм, в его ставке, между реками Онон и Керулен, родилась девочка. Пятый ребёнок от любимой Бортэ, которую когда-то похитили меркиты и за которую Потрясатель Вселенной жестоко отомстил.

Отец, увидев её, сказал лишь два слова, которые потом долго передавали из уст в уста: «Алталун» — «золотая». Историки часто путают двух дочерей хана с похожими именами, историю её сестры Ал-Алтун я рассказывала.

Дочка после многих сыновей! Считается, что отцы, даже такие как Темуджин, особенно мягки по отношению к маленьким дочкам. Чингисхан, никогда не позволявший чужим прикасаться к своей сабле, разрешал маленькой Алталун играть с золотой рукоятью, украшенной бирюзой.

В хрониках персидского историка Рашид ад-Дина сохранилось точное указание: «Любимица отца». Она не была воительницей, как её тётка Хутулун, не правила городами, как её сёстры. Алталун была из тех, кого в империи называли «алтан уруг» — Золотой род.

Когда настало время, Чингисхан выдал её замуж за Джаур-сэчэна из рода олхонут: племя приходилось Чингисхану родственным по материнской линии, брак был спокойным и прочным, в отличие от бурных историй сестёр Алталун.

Годы текли размеренно, пока в 1227 году не умер отец. При новом хане, брате Угэдэе, Алталун оставалась уважаемой, но отдалённой от большой политики фигурой. А потом началась борьба за власть при дворе, в её водоворот втянули даже тех, кто всегда держался в тени.

К зиме 1241 года принцесса по каким-то семейным или земельным делам оказалась в ханской ставке. Почти двенадцать лет прошло с тех пор, как Угэдэй, третий сын Потрясателя Вселенной, был провозглашён великим ханом на курултае 1229 года. Годы завоеваний: пала империя Цзинь, рухнул Киев. И двенадцать лет неумеренных пиров, которые шаг за шагом подтачивали здоровье третьего сына Чингиса.

Зимой 1241 года, в разгар разорительного похода на Европу, когда тумены Батыя уже грезили о венгерских равнинах и богатых монастырях, весть о внезапной кончине повелителя ударила, как гром среди ясного неба.

Причиной кончины Угэдэя историки (давние и более поздние) дружно называют «неумеренное пьянство». Личный врач давно запретил хану выпивать больше трёх чар в день, однако лукавый Угэдэй, дабы обойти суровый запрет с формальной стороны, приказал изготовить себе чару огромных размеров, чтобы «никого не смущать» количеством.

Последними словами хана, произнесёнными с похвальной для правителя честностью, были сожаления о двух своих главных грехах: неуёмной любви к вину и к женщинам.

Однако для вдовы Угэдэя, императрицы Дорегене, его откровенность не имела значения. К декабрю 1241 года она уже правила империей как регентша, но её положение было шатким. Её сын Гуюк, которого она мечтала сделать новым ханом, был далеко: участвовал в Западном походе и вернулся в Монголию только через пару лет.

Авторитет Алталун, принцессы «Золотого рода», дочери Чингиса и сестры покойного, был огромен. Дорегене сочла золовку опасной. Среди приближённых поползли слухи: Алталун привезла с собой отравленный кумыс. В обстановке всеобщей растерянности и страха эти слухи быстро обрели силу если не доказанных фактов, то удобного политического обвинения.

Однако до 1246 года принцесса оставалась на свободе. Суд над тёткой хана свершился лишь тогда, когда Гуюк вернулся и был провозглашён великим ханом на курултае. Старая интрига Дорегене получила продолжение. Новый хан и его окружение припомнили Алталун подозрения в отравлении.

Алталун обвинили в том, что она была причастна к тайному заговору с целью отравления хана. Доказательств не было — только доносы и подозрения, но этого хватило. Обвинение зафиксировано в отчёте папского легата Плано Карпини, прибывшего на курултай 1246 года. Монах записал в своей «Истории монголов»: «Схвачена тётка нынешнего императора, убившая ядом его отца… За это казнена».

Тело не предали земле, а бросили в степи, чтобы дух Алталун не нашёл покоя — над покойной принцессой совершили ещё одну вопиющую для её положения жестокость.

Палач Эльджигидей, верный пёс дома Угэдэя, исполнил приказ, но монгольская степь помнит кровь Золотого рода. Через два года после казни Алталун умер и сам Гуюк — одни говорят, от болезни, другие были уверены, что его отравили. Началась смута, и в 1251 году на курултай явился Мункэ, сын Толуя, внук Чингисхана и Бортэ, племянник Угэдэя. Сторонники Мункэ использовали казнь Алталун как знамя.

— Эти люди подняли руку на дочь Чингисхана! Они опозорили Ясу! Кровь невинной принцессы взывает к небу! — постепенно хор голосов, произносивших эти слова, становился только громче. Те, кто когда-то молчал, наперебой кричали о невиновности любимой дочери Чингиса.

Эльджигидей был схвачен и казнён зимой 1251 или 1252 года. Весь клан Угэдэя был подвергнут чистке. Огул-Гаймыш, вдова хана Гуюка, регентша, которая правила империей в промежутке между смертью мужа и восшествием Мункэ, была схвачена одной из первых. Её обвинили в самом страшном грехе для степняка — в колдовстве. Источники того времени сохранили свидетельство личной, почти звериной ненависти Мункэ к этой женщине.

В письме французскому королю Людовику IX он назвал её «злее (самки собаки)», а спустя годы, в разговоре с монахом Вильямом из Рубрука, бросил фразу: «Она была наихудшей из ведьм и извела своим колдовством всю свою семью». Женщину зашили в грубую кошму и утопили в ледяной воде.

Вслед за ней палач взялся за самых верных слуг дома Угэдэя: Чинкай, всесильный канцлер и старый мудрец, чей ум когда-то держал в узде целые провинции, заплатил своей седой головой за верность господам.

Мункэ устроил показательный трибунал: приговор был вынесен семидесяти семи представителям старой монгольской элиты. Земли рода Угэдэя были конфискованы и розданы верным соратникам Мункэ, а сам улус, как самостоятельная политическая единица, был ликвидирован.

Ирония судьбы: любимая дочь великого отца, которую устранили, чтобы утвердить власть дома Угэдэя, спустя пять лет стала знаменем для полного уничтожения этого дома. Тень брошенной в степи принцессы догнала своих палачей.

Эти слова приписывают Чингисхану: «Три мужа у женщины. Первый — держава её. Второй — имя честное. Третий — супруг законный. Коль державе верно служит — имя честное с ней неразлучно».