«Бывший хочет вернуться, потому что у мамы ему просто места нет», — считает Маша

— Это подло: пришёл в больницу не с цветами и не с передачей, а с предложением развестись, и это после того, как я ему сказала, что диагноз, скорее всего, пожизненный.

— Маш, ну он же мужик, — подруга Ира поджала губы так, словно пробовала на вкус собственные слова, которые сама же и не одобряла. — Некоторые просто не вывозят вида больниц, швов, этих трубок…

— Ир, прекрати, а то я сейчас тоже начну искать ему оправдания и договорюсь до того, что он — человек с тонкой душевной организацией, а я, получается, обязана его понять и простить. Нет уж, Толик — взрослый здоровый мужик, у которого двое детей, и когда его жена лежала после полостной операции с риском сепсиса, он, как выяснилось, крутил любовь с бухгалтершей из своей конторы в машине, припаркованной прямо напротив нашего подъезда. Это вам не страх, это выбор.

Маша вспомнила тот декабрьский вечер, когда сестра, отводя глаза, выдала фразу, перевернувшую всё: «Маш, я их видела. С ней. Тебе говорить не хотела, ты очень тяжелая тогда была».

И хотя прошло уже два года, эта картинка — чужая женщина на пассажирском сиденье, прикуривающая от прикуривателя, и Анатолий, который даже не удосужился отогнать машину подальше от родного дома, — вгрызалась в память так глубоко, что Маша до сих пор не могла вспоминать её без омерзения, похожего на приступ морской болезни.

Сестра тогда зашла к ним за учебниками их старшего сына, потому что Толик прикрывался как обычно работой, а племянники были на ней, хотя у Ленки и у самой дел — по самые гланды.

Серьёзно всё началось за полгода до этого. Сначала Маша списала усталость на сезонный авитаминоз и аврал на работе, потом на вечно болеющих детей, которые принесли из сада и школы очередной вирус.

Когда же стало трудно даже вставать с дивана после короткой прогулки до магазина, а утренняя отёчность лица перестала проходить к обеду, терапевт в поликлинике посмотрел на анализы и не стал ничего скрывать.

Дальше были две недели в диагностическом центре, биопсия и разговор с онкологом, который, щурясь сквозь линзы очков, сказал то слово, которое никто не хочет слышать, но которое, произнесённое вслух, почему-то сразу отменяет все другие планы, кроме одного: выжить.

Толик в первый месяц исправно приезжал после работы, садился на стул возле её палаты, смотрел в окно (к ней его не пускали — стерильность) и говорил о погоде, о ценах на бензин и о том, дадут ли ему премию, если он возьмёт несколько внеплановых смен. О болезни они не говорили.

О том, какой объём операции предстоит, и кто будет забирать мальчишек из школы и сада, если Маша ляжет под нож на две недели, он тоже предпочёл не упоминать. А потом просто перестал приезжать. Звонки становились короче и суше.

Ему Ленка позвонила и сквозь зубы сообщила, что Машу переводят в реанимацию и пусть отец немедленно приедет, хотя бы ради детей. Он приехал через сутки, когда всё уже закончилось и Маша лежала в послеоперационной палате, похожая на ожившую куклу из-за дренажей и датчиков.

— Ты не представляешь, как он орал на меня в коридоре, когда я сказала, что забираю пацанов к себе, — вспоминала Ленка потом по видеосвязи, пока Маша училась заново ходить вдоль больничной стены с капельницей на колёсиках. — Он сказал: «Я свободный человек, у меня своя жизнь, я не нянька и не сиделка». Свободный человек, Маш, ты вдумайся. У него сыновья, жена в больнице за жизнь борется, а он свободный. Я чуть не задушила его тогда.

Сестра действительно забрала детей к себе, в свою двушку, где и так жила с мужем и двумя своими, но нашла возможность разложить раскладушки и матрасы, потому что Толик к тому моменту уже перестал ночевать дома, а когда Маша позвонила ему из больницы с просьбой забрать младшего с продлёнки, он ответил:

— Маш, мне сегодня неудобно, дела у меня.

Вся история развода уложилась в три месяца, пока Маша проходила химиотерапию и училась сидеть без одышки. Правда от Лены, жестокие слова мужа — Толик подал заявление сам, не дожидаясь её выписки, и в качестве жеста доброй воли — это выражение потом будет возникать в разговорах как мантра, — оставил ей квартиру, оформленную на неё ещё до брака её собственными родителями.

Новая пассия Анатолия, та самая бухгалтерша Ирина, требовала определённости, поэтому Толик определенность обеспечил и переехал к любовнице.

— Ты пойми, Машенька, он же не со зла, он просто растерялся, — голос свекрови, Анны Леонидовны, в телефонной трубке звучал сладко и тягуче. — Мужчина не может видеть свою женщину слабой, это заложено природой. А ты лежала такая вся — прости Господи — страшная, худая, без волос, он испугался за себя, за ваше будущее. Но сейчас ты выкарабкалась, попомни мои слова, у тебя все еще сложится…

Маша тогда бросила трубку и минут пять просто смотрела в стену. Природа, значит. Заложено. А когда она вставала в три утра, чтобы не разбудить младшего, и ползла в туалет, потому что после химии мочевой пузырь не держал, — это что, тоже природа? Или когда врачи сказали, что, возможно, придётся удалить всё подчистую, и она, тридцатипятилетняя женщина, рыдала в подушку, потому что никто никогда не захочет её такой, — это была слабость, которую мужчина не обязан выносить?

Мало этого, Анна Леонидовна тоже не разбежалась помогать хотя бы с собственными внуками. К ней неожиданно после собственного развода вернулась младшая дочь. У Золовки старшему было пять, а младшей — год, она жила на территории мужа, который решил, что в декрете жены он — царь и бог, а жена обязана унижаться за каждую копейку.

— Нет, Маш, не могу сегодня их забрать, и в выходные не получится, как ты себе это представляешь? Нас в моей двушке и без того четверо, из них — двое детей, ещё двоих я просто не вывезу.

Так дети Маши окончательно «повисли» на тётке.

Сейчас, спустя два года ремиссии, трёх курсов реабилитации и бесконечных анализов, которые стали таким же бытом, как чистка зубов, Маша наконец чувствовала себя человеком. Волосы отросли, она нашла удалённую работу, мальчишки подросли, стали более сознательными, и квартира постепенно переставала быть полем боя с болезнью. И тут, как гром среди ясного неба, Толик объявился снова.

Сначала звонил с разных номеров, потому что Маша заблокировала его везде, потом пришёл лично. Маша не открыла. Тогда в игру вступила Анна Леонидовна, которая за последние полгода созванивалась с невесткой чаще, чем за все десять лет брака. Ларчик открывался просто: новая пассия наигралась.

— Вдруг обнаружила, наверное, что мужик в доме — это не только романтик, но и грязные носки, унитаз, вечная готовка, — язвительно усмехается Лена. — Да и ты поправилась, можно возвращаться без риска, что уход за тобой и детьми ляжет на его хрупкие плечи.

— Маша, милая, мы же взрослые люди, мы должны уметь прощать, — начала свекровь свой очередной спич на скамейке у подъезда, куда Маша спустилась только потому, что не хотела, чтобы бывшая свекровь шла в квартиру и её видели её дети. — Ты не представляешь, как тяжело ему было всё это время. А теперь он осознал, он вернуться хочет, детям нужен отец. Да и я тебе по секрету скажу: мы тут вчетвером в моей двушке — я, Толик, Ленка с пацанами — это же ад кромешный, мы друг другу глотки перегрызли. Толику негде жить, а он так хотел бы к вам, к семье. Ты вспомни, он же не стал на квартиру претендовать, ушёл от тебя с благородством…

— То есть, если я правильно понимаю, — Маша старалась говорить спокойно, но внутри всё кипело, — вы меня уговариваете принять его обратно не потому, что он вдруг прозрел и полюбил меня бескорыстно, а потому что вам тесно в двушке? И он решил, что я его возьму с руками и ногами, потому что детям отец нужен?

Анна Леонидовна обиженно замолчала, потом достала платок и промокнула сухие глаза.

— Ты жестокая, Маша. Ты же женщина, тебе одной трудно, а с мужем легче.

— С этим мужем? — переспросила Маша и почувствовала, как губы сами собой складываются в усмешку. — Анна Леонидовна, вы педагог, психологию изучали, вы должны понимать, что возвращаться к человеку, который бросил тебя в реанимации, потому что «не хочет видеть немощную», — это диагноз. И ставится он не мне.

Вечером того же дня Маша позвонила Ире и пересказала весь разговор, чувствуя, как от бессильной злости начинают мелко дрожать пальцы.

— Представляешь, она мне заявила, что я жестокая. А он нежный и ранимый.

— Ой, Маш, забудь ты про них, — отозвалась Ира. — Нервы тебе ни к чему. А Толик с мамочкой пусть сами разбираются.

— И знаешь, что самое обидное? Если бы он пришёл и сказал: «Маш, я был последним мудаком, я предал тебя, я всё прокакал, но я люблю своих детей и хочу хотя бы попытаться вину искупить», — я бы, наверное, задумалась. Не о возвращении, нет, но хотя бы о том, что он не окончательно потерян. Но он же не говорит так. Он присылает мамочку, которая жалуется на тесноту в двушке и пытается вызвать у меня чувство вины. Это же цирк, Ир, настоящий цирк, — считает Мария.

— А ты чего хотела? Он и до твоей болезни был тот ещё стратег, просто ты закрывала глаза, — резонно заметила подруга. — Помнишь, как он на свадьбе твоей сестры полдня с барменшей флиртовал, а потом сказал, что она сама приставала? Мужчина не меняется, он просто ищет новую жертву, когда старая перестаёт соответствовать.

Маша не стала спорить, потому что Ира была права, просто она не замечала того, что замечали окружающие. На следующий день бывшая свекровь позвонила снова.

— Маша, ты подумала? Толя очень переживает, он говорит, что если ты не соглашаешься, то он… ну, он не знает, что с собой сделать. Он в депрессии, милая, у него же ничего нет: ни жилья, ни работы нормальной, ни семьи…

Маша помолчала несколько секунд, чувствуя, как в ней борются два желания: сказать всё, что она думает об этой депрессии, или просто положить трубку.

— Анна Леонидовна, — сказала она. — У вашего сына была женщина, которая выносила и родила ему двоих детей, а потом чуть не умерла, пока он был в депрессии верхом на любовнице. У бывшей жены вашего сына есть сестра, которая, в отличие от матери вашего сына, забрала детей к себе, потому что деваться им было некуда. И сейчас у бывшей жены вашего сына есть только один человек, которого она обязана жалеть и прощать, — это она сама. Вашего сына я прощать не нанималась. Передайте ему, что его чувства и комфорт в вашей двушке — это его проблема, не моя. Он же свободный человек. Пусть пользуется своей свободой.

Она сбросила вызов и тут же, не дожидаясь ответного звонка, внесла номер Анны Леонидовны в чёрный список.

С улицы донёсся шум детских голосов — Ленка привезла мальчишек из школы, они топали по лестнице, галдя и ссорясь, кто первый попросит мультики. Маша пошла открывать дверь, и в голове почему-то вертелась дурацкая мысль: а ведь Толик даже не спросил ни разу за эти два года, как у сыновей дела в школе, не выучил ли младший таблицу умножения и перестал ли старший бояться темноты.

Он хотел вернуться не к детям и не к ней. Ему просто нужно было место, где можно перекантоваться до следующей бухгалтерши. Или до того момента, когда мамина двушка станет чуть просторнее — например, если дочь с внуками наконец съедет.