Сыну женщины, которая двадцать лет разрушала нашу семью, я наследство не отдам

— То есть ты хочешь сказать, что они всерьёз считают, будто имеют право на половину? — Валерия нервно постучала пальцами по столу.

— Лер, они не считают — они требуют, — усмехнулась Инна невесело. — Вчера Светка с работы сказала: «Инусь, ты же девочка умная, ну зачем тебе одной такая большая квартира, да еще и вторая? Серёже папино жильё нужнее, он мужчина, ему семью создавать». Я простояла с открытым ртом секунд десять, а потом спросила, с какого перепуга Светка вообще в курсе количества моих квадратных метров. Оказалось, что Ирина — мать Серёжи — нашла-таки нашу общую знакомую и ей оказалась именно Света.

— Погоди, а твой папа вообще был вписан в свидетельство о рождении Серёжи? — спросила Валерия, откинувшись на спинку стула.

— Нет, — Инна произнесла это коротко и твёрдо, как приговор. — Ирина в своё время решила, что ей так удобнее. Ты представь: двадцать лет она то разрешала папе видеться с Серёжей, то запрещала, то требовала деньги сверх оговоренного, то вдруг заявляла, что он плохой отец и вообще пусть катится. Папа мучился, платил, звонил, получал от ворот поворот и снова платил, тайно от мамы. А когда заболел — когда его болезнь съела буквально за полгода, когда я возила его на химию и ловила медсестёр в коридоре, чтобы они поменяли капельницу, — Ирина со своим Серёжей пропали. Даже не позвонили ему ни разу.

В голосе Инны не было злости — пустота, которая образуется, когда все эмоции уже прожиты, а осталась только голая констатация фактов.

— А почему? — переспросила Валерия, хотя ответ знала заранее.

— А бог их знает, — Инна пожала плечами. — Где они были, когда я ушла из аспирантуры, потому что маме стало хуже? Когда мама умерла от этой же самой болезни и я хоронила её, а папа пил три дня и потом сказал мне, что у него есть ещё один ребёнок? Когда я четыре года — ты слышишь, Лер? Четыре года, с двадцати шести до тридцати, — ухаживала сначала за одним родителем, потом за другим, а мой жених сказал мне: «Инна, я не могу больше смотреть на то, как ты не живёшь», и ушёл к своей коллеге, у которой оба родителя здоровы и есть время на рестораны по пятницам?

Инна видела своего брата по отцу только раз, на похоронах, два месяца назад. Инна тогда стояла у свежего холмика, на который ещё не успели положить венки, и смотрела на человека, которого ей представили как «твой брат Серёжа».

— Инна, дочка, прими соболезнования, — Ирина говорила громко, так, чтобы слышали все, кто стоял неподалёку. — Серёжа очень переживает. Он так хотел прийти к папе в больницу, но у него была сессия, мальчику же нельзя терять семестр.

Серёжа стоял рядом и смотрел в землю. Девятнадцать лет — уже взрослый, уже мог бы сам решить, хочет он прощаться с отцом или нет. Он был в новом чёрном пиджаке не по размеру — великоват в плечах, — и Инна почему-то подумала, что пиджак куплен на вырост или одолжен у кого-то на один день, потому что ради такого случая тратиться не имеет смысла.

— Вы же родственники, — Ирина улыбнулась грустно и светло. — Тем более, Серёжа — единственный сын твоего отца, продолжатель рода.

«Продолжатель рода». Инна вдруг остро, до рези в желудке, почувствовала, что прямо у могилы происходит дележка наследства. А потом, когда люди начали расходиться, Ирина подошла к ней снова и спросила вполголоса, доверительно, как спрашивают о чём-то очень личном и очень важном:

— Инночка, а документы на квартиру у вас в порядке? А то Серёже теперь нужно своё жильё, понимаете, мальчик взрослеет.

Инна тогда ничего не ответила. Собрала оставшиеся силы в кулак и ушла к машине, даже не попрощавшись. А через три дня начались звонки.

— Лер, я тебе больше скажу, — Инна понизила голос, хотя в кафе никого не было, кроме сонного бармена, протиравшего стаканы за стойкой. — Я после тех звонков взяла папин старый телефон, который он прятал в тумбочке, — там были их переписки с Ириной. За последние полгода, пока папа болел, она написала ему ровно четыре сообщения. Первое: «Серёже нужны деньги на одежду, скинь пятнадцать тысяч». Второе: «Ты обещал помочь, когда будешь переводить?». Третье: «Слушай, а на квартиру у тебя какие планы, может, оформишь дарственную на мальчика?». Четвёртое: «Если ты думаешь, что я поверю в твои метастазы, ты ошибаешься, это всё твоя доченька придумала, чтобы ты ничего Серёже не оставил».

— Этого не может быть, — сказала подруга, качнув головой, словно отгоняя наваждение.

— Может, Лер. Знаешь, что она вчера прислала матери моего бывшего? — Инна уже не скрывала усмешки, потому что ситуация перестала быть трагедией и превратилась в дурной анекдот. — Какое-то длинное сообщение про то, что я «эгоистичная стерва, которая не хочет отдавать брату законное, а сама получила от бабушки квартиру и теперь у неё их две, а у мальчика — ничего». Мне переслал это всё бывший, который был просто в шоке, как и его мать. Кстати, мать его меня невзлюбила с первого взгляда и очень обрадовалась, когда мы с её сыном расстались, и вот, ирония судьбы, она меня защищала! Ответила Ирине, что у той нет никакого законного права, раз в свидетельстве о рождении стоит прочерк, и что пусть катится со своей наглостью туда, откуда пришла.

— Значит, не все вокруг сошли с ума, — усмехнулась подруга.

— Не все, — согласилась Инна и вдруг почувствовала, что напряжение, которое держало её последние три недели, чуть-чуть отпустило. — Но вчера на почте тётя Галя, которая помнит меня ещё в песочнице, спросила: «Иночка, а правда, что ты родного брата на улицу выгоняешь? Мне соседка с третьего этажа рассказала, ужас какой». Я сначала растерялась, а потом спросила тётю Галю, знает ли она, где этот брат жил последние девятнадцать лет и почему он не приехал к умирающему отцу ни разу. Тётя Галя покраснела, извинилась и ушла, но осадочек остался.

— И что ты будешь делать? — спросила Валерия.

— Не знаю, — честно ответила Инна. — Часть меня хочет нанять адвоката и размазать их по стенке так, чтобы они пожалели о том, что вообще родились на свет. Другая часть — та, которая устала, которая хочет просто лечь на диван и смотреть глупые сериалы, не думая ни о каких судах, экспертизах и посмертных установлениях отцовства, — говорит: плюнь, Инна, заблокируй всех, смени номер, продай квартиру и уедь в другой город, пусть подают хоть в Гаагский трибунал, им всё равно ничего не светит.

— В Гаагский они не подадут, — Валерия хмыкнула. — У них ни денег на такое, ни перспектив.

— Да я и доказывать ничего не хочу, — Инна устало провела рукой по лицу. — Я хочу, чтобы меня оставили в покое. Я похоронила маму, я похоронила папу, я похоронила кучу лет в больничных коридорах и бесконечных очередях к врачам. У меня нет мужа, нет детей, нет даже кота, потому что на кота у меня не было времени. А теперь эта женщина, которая даже не пришла попрощаться с человеком, которого называла любовью всей жизни, хочет отжать у меня папину квартиру, где каждая стена помнит, как он мучился, когда ему становилось плохо, а я сидела рядом и держала его за руку, потому что больше некому.

— Инн, слушай меня. Ты никому ничего не должна. Ни Серёже, который тебя сестрой ни разу в жизни не назвал, ни его матери, которая двадцать лет разрушала чужую семью и теперь строит из себя обиженную. Ты имеешь полное право не делить с ними ничего. Ни рубля, ни метра. То, что ты получила от бабушки квартиру, — это вообще не их дело. И папина квартира — твоя по закону, потому что его сын нигде не вписан. Не придумывай себе чувство вины там, где его быть не должно.

Они помолчали несколько секунд, и эта тишина была тяжёлой.

— А если подадут? — спросила Инна.

— Если подадут — найдём адвоката, — Валерия пожала плечами, и это движение выражало такую уверенность, будто речь шла не о судебном процессе с непредсказуемым исходом, а о том, что в магазине закончился хлеб и нужно зайти в соседний. — Но я сомневаюсь. Такие люди, как Ирина… им проще давить на жалость через общих знакомых и распускать слухи, чем реально ввязываться в суд, где нужно доказывать. Она хочет, чтобы ты поделилась сама. Но отдавать квартиру людям, которые не удосужились даже позвонить умирающему, — это идиотизм.

— Ладно, — сказала Инна, отодвигая чашку. — Пошли отсюда. Завтра на работу, а Серёжа с мамой пусть делают что хотят. А знаешь, что самое смешное? Если бы эта Ирина пришла нормально, без угроз и без этих вот «отдай брату, потому что он мальчик, продолжатель рода», без сплетен и слухов, я бы, может быть, и сама подумала: а не отдать ли ему ту самую дачку в Игнатове, где всё равно никто давно не бывает. А теперь — точно нет.

— Вот именно, — сказала подруга. — Теперь — нет.