«Взялась помогать дочери с ребёнком — потеряла мужа», — грустит Евгения Павловна

Евгения Павловна вышла на пенсию пять лет назад, и поначалу это вообще был праздник свободы. Бассейн, книги, даже итальянский попробовала учить.

Просто так, для галочки, хотя понимала, что до Флоренции, которой она грезила с самой юности, конечно, уже не доехать, но приятно же было ощущать себя человеком с планами.

Жизнь текла размеренно, предсказуемо, и её главным содержанием был Степан Ильич, муж, с которым они прожили тридцать лет и чьи привычки она знала лучше собственных. Он был человеком порядка, любил тишину по вечерам и чтобы ужин подавался ровно в семь, и Евгения Павловна с этим мирилась поначалу, а потом уже и совершенно с этим сжилась. Наталья — дочь от первого брака, раннего и неудачного, — сразу после института уехала в столицу.

— И правильно сделала, — считала Евгения Павловна. — Потому что в нашем городе для неё работы всё равно не нашлось бы, да и сама она всегда смотрела на местные перспективы с таким выражением, будто ей предлагали съесть что-то несвежее.

Дочь звонила раз в неделю, рассказывала про командировки, повышения, новые проекты. Евгения Павловна гордилась, хотя иногда, когда вечером на кухне закипал чайник и в тишине было особенно слышно, как тикают часы, она вдруг ловила себя на мысли: дочь, которая говорит только о работе, — это, конечно, хорошо, но не совсем нормально.

Когда Наталье стукнуло тридцать, она позвонила и выдала: она беременна. Евгения Павловна сначала растерялась, но быстро взяла себя в руки и сказала то, что, по её мнению, обязана была сказать любая нормальная мать:

— Рожай, я помогу.

Сказала автоматически, наверное, потому что так принято, Наталья на том конце провода колебалась, ныла про работу, про совмещение, но Евгения Павловна стояла на своём:

— Устроится всё, я рядом.

Кто отец будущего малыша — не спросила, потому что Наталья ответила сразу: «Неважно, его нет и не будет».

Наталья родила Никиту и сама растила его до трёх лет. Сначала официальный отпуск, потом удалёнка, как-то выкручивалась. Евгения Павловна навещала дочь пару раз в год, привозила детские вещички, помогала по хозяйству, но в основном дочь держалась сама — упёртая была, не любила просить, отказывалась, когда мать предлагала забрать внука на месяц, чтобы та отдохнула. «Мы вдвоём справимся», — говорила она.

И они действительно справлялись, Никита рос бойким, активным, и Евгения Павловна смотрела на дочь с уважением и даже лёгкой завистью: в её время с детьми было сложнее, не было ни удалёнки, ни доставки, и она выживала как могла без всякой помощи.

Когда Никите исполнилось три, Наталья позвонила и сказала, что больше не может. Голос дрожал, будто она неделю не спала.

— Начальство требует возвращаться в офис, няня стоит как крыло от самолёта, мам, — говорила дочь, — в Москве с ребёнком и без мужа я уже не вывожу.

Евгения Павловна слушала и вдруг поняла: когда-то она сама предложила помощь, и теперь этот разговор придётся подтверждать делом.

— Приезжай, возьму его на время, — сказала она.

Наталья привезла Никиту в конце лета. Оставила на неделю, потом на месяц, потом позвонила и сказала, что нашла хорошую работу, не может бросить, а мальчик привык и, может, пока поживёт у бабушки, пока она встанет на ноги.

Евгения Павловна не возражала, хотя внутри неё росло глухое раздражение — и сразу следом вина за это раздражение. Она любила внука, он был классным пацаном, шумным и требовательным, но она же понимала: это не её ребёнок.

Каждую ночь, когда Никита просыпался с вопросами или страхами, она лежала в темноте и тихо проклинала дочь, а потом просила у неё мысленно прощения. Степан Ильич с самого начала был против проживания у них внука жены, говорил прямо и жёстко, но Евгения Павловна отмахивалась, считала, что муж просто не понимает женской солидарности.

Шли месяцы. Наталья приезжала сначала раз в месяц, потом раз в два, потом только на праздники. Деньги присылала, звонила, но голос становился всё отстранённее, и Евгения Павловна видела, что дочь привыкает жить без сына.

Там, в Москве, открывались новые горизонты, и ребёнок превращался в багаж, который она сдала матери как в камеру хранения. Прошёл год, потом второй. Наталья уже не говорила о том, что заберёт Никиту, она обсуждала командировки, нового мужчину, повышение, и на все вопросы матери о возвращении находила тысячу причин, почему не сейчас.

Сейчас Никите почти семь, он пойдёт в первый класс, и за последние два года Наталья приезжала ровно один раз — на два дня, и то чтобы решить вопросы с опекой. Евгения Павловна видела, как дочь смотрит на сына, как на чужого, как он стоит в углу и не подходит к ней, потому что не знает, что делать с этой женщиной, которую называют его мамой. Наталья рассматривала его с таким видом, будто оценивала перемены, и в этом взгляде не было ни тоски, ни тепла — только удивление и облегчение.

Степан Ильич терпел почти три года. Каждый его взгляд в сторону ребёнка был пропитан неприязнью, которую он даже не пытался прятать. Общение супругов свелось к «что на ужин» и «выключи свет», и Евгения Павловна чувствовала, как между ними растёт стена, которую она не может разрушить, потому что руки заняты Никитой.

Муж ушёл в начале прошлой осени. Собрал вещи, вызвал такси и перед выходом бросил:

— Женя, я не могу больше. Я вырастил уже твою дочь, не хочу растить её сына. Ты сделала выбор, я — свой.

Она не плакала, просто села на кухне и долго смотрела в стену, пока Никита не подошёл и не дёрнул её за рукав: «А дедушка уехал?»

— Ну и что дальше? — спросила сестра Марина, приехавшая накануне в гости из соседнего района. — Степан ушёл, Наташка отряхнулась и живёт дальше. А этот мальчик…

— Внук, — сказала Евгения Павловна.

— Внук, — усмехнулась Марина. — А где твоя дочь? Два года не приезжала. Звонит раз в неделю, если повезёт, и то с тобой болтает, а не с ним. Он её мамой даже не зовёт. Она тебя использовала, Жень. Наташка улетела жить свою лучшую жизнь, а ты тут одна, без мужа, с её ребёнком. И ради чего? Чтобы он когда-нибудь уехал, как мать, и забыл про тебя? Ты подумай: Степан был нормальный мужик, не пил, не гулял, тридцать лет душа в душу. И ты его потеряла. Наташка тебя в гроб загонит, а ты всё равно будешь её оправдывать. Останешься одна, потому что Никита не будет сидеть возле тебя вечно. Поставь вопрос ребром: пусть дочь забирает сына!

Евгения Павловна хотела сказать, что Никита не виноват, что он её любит, называет мамой. Но слова застревали, потому что глубоко внутри, там, где она не любила копаться, она понимала: Марина права. Муж ушёл, покой ушёл, а взамен — ребёнок, который, возможно, через десять лет скажет «спасибо» и уедет так же равнодушно, как его биологическая мать.

— Думай, Жень. Может, ещё не поздно. Поговори с ним. Степан не гордый, он тебя любит. Ты Наташку подняла, её сын — это её забота. Помогла — хватит. Себя пожалей, пока время есть. Наташка через пять лет приедет и скажет: «Сынок, я твоя настоящая мать, поехали»? Он поедет, потому что мать, потому что в Москву, а ты останешься у разбитого корыта: без мужа, без денег, без здоровья.

Евгения Павловна злится на сестру, потому что она озвучила то, что давно крутится в её собственной голове. Потому что Марина права. Только… Никита матери совершенно не нужен, это же ясно. Выходит, ей внук не нужен тоже? Совестно и жаль ни в чём не повинного ребёнка.

— Отдам Наташке сына, она заберет, — говорит Евгения Павловна. — И будет он жить сиротой при живой матери. Она же вечно занята собой и работой, для неё Никита — уже чужой. И как быть?

Историю рассказала Елена.