Ужин у Анны Павловны

На днях Елене написали в социальных сетях. Незнакомая женщина средних лет оказалась женой отца. Женщина просила о встрече.

— Ну и сходила я на эту встречу, — рассказывает Елена подруге. — Первое, о чем мадам речь повела — наследство. Ну, думаю, отец, наверное, умер, завещания нет, а законная жена решила просить не вступаться или хочет узнать мои условия. Оказалось, нет, наследство — это только одна из тем, папаша жив, думает, завещание ему писать или не писать. И ответ на эти терзания будет зависеть от моего решения.

— Вот даже как! То есть, если ты придешь, прилюдно попросишь прощения и сама простишь, то папаша, может быть, что-то тебе и отпишет? — догадывается подруга, знакомая с ситуацией в семье Елены, точнее, с той давней ситуацией, которая была больше 20 лет назад, потому что Елене сейчас 37, а события разворачивались немного раньше.

— Ты в самую суть заглянула, — кивает Елена. — Конечно же я отказалась приходить, я с этим человеком ничего общего иметь не хочу, наследства мне не надо, да и какое там наследство? Квартира, где они все живут, старый бабкин дом под Пензой и машина? Я сказала «нет», развернулась и ушла. Но в покое меня не оставляют, оказывается, про меня прекрасно помнит и тетка, двоюродная сестра отца и даже ее муж.

— Тоже начали писать?

— Ага, стыдили, мол, болеет человек, диагноз нехороший, уж кому, если не тебе, знать, что при таком диагнозе — путь один. Хватило совести вспоминать, ага.

24 года назад почти такой же нехороший диагноз поставили маме Лены. Еще молодой и цветущей женщине. Маме тогда не было и 35-ти. Жила семья: муж, жена, дочь. У мужа — много родни, у жены — только тот, за кого замуж вышла и та, которую родила.

У мамы была наследная двушка, в ней и жила семья, родители работали, Лена в школе училась. Не ругались папа с мамой почти, отдыхать ездили, покупкам радовались, вместе старались трудности преодолевать. Все преодолевали, а мамину болезнь не смогли.

— Мама тогда, разумеется, жила больше по больницам, — вспоминает Лена тот тяжелый период своей жизни. — Стадия была третья, надежд… врачи всегда осторожны, делали все, что могли, наверное, будь у нас больше денег, смогли бы и большее, но… маму на инвалидность отправили вскоре, а отец…

Отец от больной жены и дочери просто ушел. Собрал вещички, сказал, что он больше не может жить так — когда в доме тихо, пахнет препаратами, а у жены то тошнота после химии, то волосы вылезли, то она плачет, он, видишь ли, живой мужик, ему жить хочется. Не такая уж и редкая история, к сожалению.

Лена с мамой остались вдвоем. Конечно, отец алименты платил, а Лена надеялась по-детски, что папа одумается, мама поправится и заживут они как прежде. Не зажили, естественно, вскоре, когда Лена позвонила отцу, он сказал, что у него есть другая жена.

— Я и тогда еще со счетов его не списала, — усмехается женщина. — Да и мама все говорила, что человек имеет право выбирать свою судьбу.

Списала со счетов, как она выражается, Лена отца позже. Мама прожила еще три года, на волевом усилии, как считает Лена, потому что лечение не давало результатов, операция тоже ничего не дала, а мама все жила и жила, надеялась, что она дотянет до выпускного дочки. Не дотянула. Лене было 16 с половиной, когда летом мамы не стало.

Мамина лучшая подруга приехала, набрала телефон отца и рассказала ему новости, мол, надо хоронить, а у нее только Лена, да… ты. И Лена, зареванная, стоявшая рядом, услышала возмущенный голос отца:

— Я? А кто я ей? Бывший муж! У меня семья, мы квартиру купили, у меня только что родился второй ребенок!

Второй — это не после Лены, это после первого ребенка отца от новой жены. Лену папа посчитать вообще не удосужился. Хоронили маму подруги, бывшие коллеги и родители одноклассников Лены. А потом встал страшный вопрос: одна девочка жить не может.

Выходов, как сказали в опеке, было три: детский дом, училище или колледж, где Лена бы жила в общежитии на полном гособеспечении или — отцовская семья. Точнее, сначала надо было уладить дела с отцом, ее же даже в детдом не могли отправить, пока отец не отказался и на гособеспечение не могли определить, пока папочка прав на нее не лишен.

— Мне некуда ее забрать, — сказал отец. — Нет, отвечать я за нее не смогу. Девочка взрослая, мало ли что, — и подписал документы о согласии на установление опеки, через три месяца его лишили родительских прав и он очень сокрушался, что по-прежнему должен платить бывшей дочери алименты.

Лена в детский дом не угодила, и даже в техникум из 10 класса не пришлось идти. Опеку над ней установила ее учительница Анна Павловна. Даже не ее классный руководитель, просто учительница по английскому языку, одинокая женщина, ей было тогда около 50-ти лет и она жила в соседнем подъезде.

— С опекой договаривались чуть ли не всем педагогическим составом, что они закроют глаза на то, что я живу у себя, — вспоминает Лена. — Только Анна Павловна требовала меня ходить к ней на обед и ужин, тогда меня это даже подбешивало — контроль, а потом я поняла — забота.

Лена окончила школу, институт, вышла замуж, родила двоих детей, работают, живут, правда, уже не там — трехкомнатную взяли с супругом в ипотеку, мамину квартиру женщина сдает. Материально все в порядке, морально? Морально уже тоже.

И тут — папаша, который решил перед порогом вечности помириться с той самой дочерью, о которой он когда-то благополучно предпочел забыть. И даже обещал упомянуть Лену в завещании, если она будет поддерживать его в последние месяцы, которые ему отпущены.

— А Лена этого делать не будет, категорически, — говорит Лена и, посмотрев на часы, добавляет: — Побегу! Сейчас муж приедет и мы помчимся. Как куда? На ужин. Это же святое — раз в неделю, по субботам, за редчайшим исключением, мы едем на ужин к бабушке. Правило нарушалось, когда мы на море ездили, и когда я младшего рожала — приспичило меня именно в субботу рожать. А когда старшая у нас родилась, меня выписали в субботу и бабушка сама к нам на ужин приходила. Так что, пока-пока.

И умчалась. Потому что ужин у Анны Павловны пропускать никак нельзя.