«Злейшая из ведьм»

— Пусть ваш господин пришлет больше, отныне каждый год он будет присылать мне дань золотом и тканями. Иначе его земли узнают силу наших коней.

Губы ханши изогнулись капризно и напыщенно. В полумраке юрты регентши, с тенями, отбрасываемыми жировыми светильниками, застыли посланники далёкой Франции. Братья-доминиканцы, проделавшие путь из самого Парижа, протягивали дары своего короля. Вместо того чтобы рассмотреть эти чужеземные диковины, женщина, облачённая в шёлк, выслушав одного из многочисленных шаманов, небрежно махнула рукой и изрекла немыслимое.

Андре де Лонжюмо, глава посольства, побледнел. Он искал союза против мамлюков, а получил ультиматум от женщины, окружённой колдунами.

Женщины в Империи, рождённой копытами коней Чингисхана, нередко прорывались к самым вершинам власти, становились любимыми и влиятельными жёнами, а то и полновластными правительницами-регентшами при сыновьях и внуках.

Головокружительный карьерный взлёт бывал следствием удачи, личных качеств, ума, изворотливости и, конечно, хитрости. Но, как показала история ханши Огул-Гаймыш, дорога наверх могла обернуться и стремительным падением вниз.

Соперничество, зависть, власть — вот три кита, на которых держался гарем монгольской империи. Огул-Гаймыш происходила из древнего и некогда грозного племени меркитов, которое Чингисхан сокрушил одним из первых.

Огул-Гаймыш попала к Гуюку, сыну Угэдэя и внуку Чингисхана как военный трофей. Она происходила из племени меркитов — давних врагов Чингиса. После окончательного разгрома меркитов в 1218–1220 годах их земли были разграблены, а женщины и дети розданы победителям. Огул-Гаймыш была захвачена еще совсем девчонкой.

Гуюку было около тринадцати-четырнадцати лет, он ещё не имел собственного улуса, зато у юноши была очень честолюбивая мать — Дорегене (Туракина-хатун), также происходившая из меркитов, она и распорядилась отдать пленницу сыну. Это был распространённый обычай: знатные пленницы становились жёнами или наложницами победителей, брак символизировал полное подчинение этого племени.

В последующие два десятилетия, пока был жив великий хан Угэдэй, Огул-Гаймыш никакой роли в политике не играла, ублажала мужа, рожала детей. Источники называют двух её сыновей — Ходжа-Огула и Наку. А еще Огул-Гаймыш завидовала своей свекрови, умной и коварной.

Угэдэй очень много пил, а Дорегене правила, умело отстраняя его от дел, раздавая подарки нойонам, налаживая связи. Зависть Огул-Гаймыш копилась, но при живом свёкре жена наследника ничего не могла сделать — Дорегене была полновластной хозяйкой, а невестка вынужденно оставалась лишь матерью внуков хана.

Когда Угэдэй умер в 1241 году, Дорегене захватила регентство, потому что Гуюк в то время был в Западном походе и не мог противостоять матери. Только через пять лет, в 1246 году, наследник вернулся, сверг мать и сам стал великим ханом.

Огул-Гаймыш могла торжествовать: она стала главной женой правителя империи. Женщина тут же принялась мечтать о власти: чем она хуже свекрови? Но её звёздный час оказался жалким и коротким, а закончился страшно.

Гуюк оказался истинным сыном своего отца: предавался винопитию с поистине угэдэевским размахом. Вино и рисовая водка стали его главными союзниками. 20 апреля 1248 года, когда хан затеял поход против своего двоюродного брата Бату, смерть настигла его в пути. Ему было всего 42 года.

Подражая свекрови, Огул-Гаймыш спешно объявила себя регентшей. Основания у неё были: в наличии имелись сыновья — Ходжа-Огул и Наку. Правда, в источниках их роль туманна: претендентом на трон чаще называют не их, а Ширемуна — внука Угэдэя от другого сына и Толуя, дядю Гуюка.

Но за то, чтобы верховная власть в Монголии навечно закрепилась за потомками ее детей, Огул-Гаймыш была готова бороться до последнего.

— Мы не уступим трон выскочкам! — спесиво говорила ханша своим приближённым.

И тут же совершила роковую ошибку: вместо того чтобы навести порядок в разваливающейся империи, обуздать алчных наместников и подтвердить свою власть железной рукой, Огул-Гаймыш проявила поразительное легкомыслие. Она практически всё время проводила с многочисленными шаманами и прорицателями.

В её юрте постоянно били в бубны и жгли можжевельник какие-то тёмные личности. «Государственные дела пришли в полный беспорядок», — писал Джувейни, знаменитый персидский государственный деятель и историк, побывавший в Каракоруме.

Сыновья Огул-Гаймыш, видя, что мать больше увлечена ворожбой, чем управлением, принялись самовольно издавать указы, каждый нойон, каждый темник творил, что хотел, империя Чингисхана стремительно катилась в пропасть. В этот момент, в начале 1250 года, на пороге юрты Огул-Гаймыш и появились французские посланники во главе с монахом Андре де Лонжюмо.

Благочестивый король Людовик IX Святой, готовившийся к Седьмому крестовому походу, пребывал в наивной надежде найти в монголах союзников против мусульман. До него дошли смутные слухи о том, что хан Гуюк принял христианство. Людовик отправил своих лучших дипломатов с богатейшими дарами. В феврале 1249 года посольство выехало, а через год, проделав долгий путь через Персию и Среднюю Азию, добралось до монгольской столицы Каракорума.

Но Гуюка уже не было в живых, а регентша и вдова хана не разбиралась в хитросплетениях дипломатии. Увидев подарки, парчовые ткани, золотые украшения, она восприняла их как дань. Огул-Гаймыш решила, что французский король прислал выкуп, дабы монголы не напали на его земли. В ответ на вежливое предложение о военном союзе против египетских мамлюков она разразилась гневной тирадой:

— Твой господин, должно быть, беден или скуп, раз прислал мне эти жалкие безделушки! Пусть пришлёт золота, тканей и признает себя моим вассалом.

Андре де Лонжюмо, поражённый невежеством этой женщины, лишь вздохнул: его король искал дружбы, а получил оскорбление. «Mon Dieu! — прошептал монах своим спутникам. — Мы проделали такой путь, чтобы получить угрозы от женщины, окружённой толпой колдунов?»

Вместо союзнического договора дипломаты увезли с собой письмо, полное высокомерных требований к христианнейшему Людовику покориться Монгольской империи. Дипломатический провал, о котором вскоре стало известно всем, окончательно подорвал авторитет регентши, сделал ее посмешищем.

А королевство Франция даже не подозревало, что на несколько месяцев стало вассалом глупой ханши. Впрочем, никакой реальной угрозы для французов конечно же не было.

Расклад сил в империи тем временем менялся, Бату-хан, старший из Чингизидов, приходившийся Гуюку двоюродным братом, хорошо помнил нападки покойного хана и не собирался мириться с властью его глупой вдовы.

Бату выдвинул альтернативного кандидата, Мункэ — внука Чингисхана от его младшего сына Толуя. За спиной Мункэ стояла его мать — великая хатун Сорхахтани, женщина, чей ум и мудрость не знали равных в истории.

В отличие от Дорегене или Огул-Гаймыш, Сорхахтани не стремилась к власти ради власти. Она спокойно и терпеливо взращивала своих сыновей, была христианкой-несторианкой, свободно говорила по-тюркски и по-монгольски. Сорхахтани держалась в тени, но именно её рука вела сыновей. Ловко используя авторитет Бату, Сорхахтани созвала курултай 1250 года, а затем и повторный в 1251-м, где Мункэ наконец провозгласили великим ханом.

Мункэ, Хубилай, Хулагу и Ариг-Буга — сыновья Сорхахтани, стали властителями крупнейших улусов. Контраст между её спокойной эффективностью и суетливой глупостью Огул-Гаймыш был разителен.

Огул-Гаймыш же, завидев опасность, ухватилась за соломинку. В 1251 году, сразу после провозглашения Мункэ ханом, группа царевичей из дома Угэдэя, включая Ширемуна, внука Угэдэя и Наку, сына Огул-Гаймыш, организовала заговор.

Они планировали напасть на Мункэ во время пира, но заговор провалился: один из слуг донёс. Мункэ остался жив. Огул-Гаймыш, как оказалось, снабжала заговорщиков шаманскими «благословениями».

Мункэ назвал Огул-Гаймыш «злейшей из ведьм» и «более подлой, чем собака», — записал персидский историк Рашид ад-Дин. Побеждённую регентшу и её сыновей схватили и устроили публичный суд. Центральным обвинением стала не столько политическая измена, сколько… колдовство и причастность к казни сестры Толуя Алталун.

В 1252 году, после жестоких пыток, хатун Огул-Гаймыш казнили. Способ казни был страшен: ханшу зашили в грубый шерстяной мешок и бросили в ледяную воду бурной реки. Как передают летописцы, Огул-Гаймыш кричала, призывая своих духов-защитников. Духи промолчали.

Мункэ быстро навёл порядок, казнил десятки заговорщиков из дома Угэдэя и положил конец междоусобной борьбе. Королевство Франция, и не подозревавшее о своей «вассальной» зависимости, могло и дальше… не подозревать.