Узница Досифея

— Екатерина так боится моего имени, что приказала заживо похоронить меня в этих стенах? — женщина смотрела на священника в упор. — Оставила меня жить, но сделала призраком…

В пятницу, 15-го ноября 1785 года, когда колокола Ивановского монастыря уже отзвонили к вечерне, к глухим, обитым чёрной жестью воротам обители подъехала тяжёлая дорожная карета.

Возницей был не обычный ямщик, а кто-то из личной прислуги московского главнокомандующего графа Якова Брюса, вершившего в то время судьбы в первопрестольной. Всадники конвоя в тёмных плащах, окружавшие экипаж, то и дело приказывали возницам придерживать шаг, чтобы не привлекать внимания прохожих.

Дверца отворилась, и в сырой полумрак, пахнущий прелой листвой и церковным ладаном, ступила женщина в дорожном платье тёмно-зелёного сукна. Лицо её было скрыто под глухим капюшоном, и никто из сопровождающих не мог разглядеть его целиком — только смутный овал да блеск глаз в щели между тканью и воротом.

Прибывшую встречал сам митрополит Московский и Калужский Платон (Левшин) — один из образованнейших иерархов своего времени, духовник императорской семьи. Когда женщина приблизилась, он перекрестил её широким крестом и произнёс так, что слышали только ближайшие служки:

— Именем государыни императрицы повелеваю тебе, дочь моя, принять постриг с именем Досифея и до конца дней своих не покидать стен сего монастыря. Воля высочайшая — непреложна.

Дерзким жестом женщина откинула капюшон, и все присутствующие ахнули: перед ними была красавица с огромными, воспалёнными от долгой дороги глазами цвета тёмного янтаря.

— Владыка, скажите мне честно, вы знаете, чью волю исполняете сейчас? Екатерина боится моего имени? Она боится его так, что приказала везти меня через половину России с занавешенными окнами? — женщина смотрела на священника в упор, а в голосе звенела едва сдерживаемая ярость. — Она оставила меня жить, но сделала призраком? Что я сделала такого, чтобы заслужить эту участь? Только то, что родилась?

— Дочь моя… Досифея. Отныне ты для мира мертва. Смирись и станешь свободна от всего, кроме молитвы.

Красавица повернулась и вошла в келью, дверь за ней захлопнулась.

Так ли всё было на самом деле или это позднейшая монастырская легенда, теперь не скажет никто. Но записки самого Платона, которые он вёл для себя, подтверждают главное: он исповедовал инокиню Досифею четверть века и знал её тайну.

Поселили новую сестру не в общей келье, а в отдельном деревянном доме, который стоял вплотную к настоятельским покоям. Окна этого дома выходили во внутренний двор, но их наглухо завесили плотными шерстяными одеялами, чтобы никто извне не мог даже случайно увидеть её лица.

По монастырскому уставу насельницы имели право на прогулки по саду, но Досифее это было запрещено. Выход — только в церковь, и только ночью. Священник служил для неё одну литургию, начиная её в полночь, когда остальные монахини спали. Сестра Досифея стояла в тёмном углу придела, опустив голову, лишь изредка поднимая глаза на иконы.

На содержание таинственной «узницы» казна выделяла по 1000 рублей в год — сумма, равная жалованию полковника армии! Из Петербурга монахине регулярно доставляли посылки, судя по описям и отрывочным записям игумений, продукты были «заморскими» и дорогими: французские сыры, маринованные трюфели, венские сладости, дорогие вина.

Досифея имела двух личных служанок, которые, по некоторым данным, были немы от рождения. Ей привозили книги на французском, немецком и итальянском языках, среди которых были не только жития святых, но и светские романы Вольтера и Руссо, что для обычной монахини было тягчайшим грехом.

Выходит, насельница Ивановского монастыря была очень неплохо образована. Князь Долгоруков впоследствии писал, что её познания в придворном этикете были столь глубоки, словно она жила при дворе.

Первые одиннадцать лет (с 1785 по 1796 год) новая сестра обители провела в режиме полной изоляции. За эти годы сменились две игуменьи, но ни одна из них так и не получила разрешения входить к ней без специального разрешения.

Всё изменила смерть Екатерины II в ноябре 1796 года. Новый император Павел I ненавидел всё, что было связано с матерью, и стремился пересмотреть многие её решения. Он не освободил Досифею, но в декабре 1796 года, по данным исследователей, вышел личный указ (в архивах РГАДА упоминается дело под номером 237 в фонде Сената), в котором предписывалось:

С этого момента келью Досифеи потянулись знатные особы. Первым из них и был как раз князь Иван Михайлович Долгоруков, известный мемуарист. Он застал загадочную инокиню в келье, обитой тёмным сукном. Не поднимая глаз, женщина спросила: «Вы пришли смотреть на чудовище или на царевну?», а потом попросила опустить штору — ей казалось, за окном стоит часовой…

Кстати, в том же Ивановском монастыре с 1768 по 1801 год содержалась лютая барыня Дарья Салтыкова. Почему именно там? Потому что Иоанно-Предтеченская обитель, так звучит полное наименование, отличалась строгим уставом: посетителям запрещалось проходить на территорию, а сестры могли выходить в город в редчайших исключительных случаях. В обитель и раньше отправляли женщин из Сыскного приказа и Тайной канцелярии, если те были замешаны в политических делах.

Из записок князя Долгорукова исследователи почерпнули несколько важнейших фактов. Во-первых, Досифея показывала ему медальон с портретом императрицы Елизаветы Петровны, и когда он спросил, где она взяла эту реликвию, она ответила: «Это моя матушка, но я не имею права так её называть при посторонних».

Во-вторых, она упомянула, что в детстве жила в Париже, где у неё были наставники и няньки. Имён их она не называла. Долгоруков заподозрил, что перед ним — та самая таинственная воспитанница, которую в европейских дипломатических кругах называли «принцессой Августой».

Часть историков, в том числе Сергей Соловьёв, утверждали, что Досифея — это вовсе не внебрачная дочь Елизаветы княжна Тараканова, а Елизавета Потемкина, родная сестра светлейшего князя. Известно, что она действительно приняла постриг в 1770-х годах после неудачного романа с польским магнатом. К тому же, Потемкин, будучи фаворитом Екатерины, мог лично выхлопотать для сестры статус «тайной узницы» и регулярно присылать ей деньги.

Есть даже легенда о том, что в келье Досифеи была найдена после её смерти икона с дарственной надписью от самого Потемкина: «На молитвенную память любезной моей сестрице». Но тогда возникает контраргумент: почему же Досифею похоронили в Новоспасском монастыре — родовой усыпальнице бояр Романовых? Для сестры Потемкина, не царской крови, такие почести были бы излишними, а вот для незаконной дочери императрицы — в самый раз.

Есть предание, что в 1805 году после двадцати лет заточения Досифея предприняла отчаянный шаг: через купца, торговавшего иконами, она передала письмо императору Александру I. Досифея умоляла разрешить ей переехать в Спасо-Евфимиев монастырь в Суздале, где условия содержания были мягче. Ответа императора не последовало, а в монастырь был определен дополнительный надзиратель, который следил, чтобы инокиня не предпринимала новых попыток контакта с внешним миром. Она всё ещё оставалась для Романовых на троне опасной?

Особое внимание исследователей привлекала икона, висевшая у кровати старицы — список с образа Богородицы «Всех скорбящих Радость», который, как утверждали, принадлежал императрице Елизавете Петровне. Когда Досифея в январе 1810 года перестала вставать с постели, эта икона вдруг потемнела, а лик Богородицы сделался почти неразличимым.

В ночь на 4 февраля таинственная узница Ивановского монастыря стала свободной от обетов, от подозрений, от надзирателей и соглядатаев. Похороны Досифеи, состоявшиеся 7 февраля 1810 года, стали событием, которого Москва не видела со времён коронаций.

Процессия растянулась от Ивановского монастыря у Варварских ворот до Новоспасского на берегу Москвы-реки, гроб несли на руках. Впереди процессии ехал московский полицмейстер, за ним — многочисленное духовенство в праздничных ризах. Её надгробие в Спасо-Преображенском соборе Новоспасского монастыря — простая белая плита с короткой надписью: «Инокиня Досифея, подвизавшаяся в затворе лет 25, скончалась 1810 года февраля 4».

Келью старицы опечатали. Единственная её личная вещь, о которой мы знаем достоверно, — золотой медальон с портретом Елизаветы Петровны, который видел князь Долгоруков. Остальные предметы — позднейшие легенды, не подтверждённые документами.

Надгробие Досифеи находится в южном приделе Спасо-Преображенского собора, прямо под фреской с изображением князя Владимира.

Полной ясности, кем была инокиня Досифея, нет, и, вероятно, уже не будет. Но огромное содержание, тайна заточения, медальон, знание языков, похороны в родовой усыпальнице предков царей Романовых — всё это свидетельствует: Досифея была не просто аристократкой, а особой, которая имела прямое отношение к императорскому дому и была опасна для императрицы Екатерины Алексеевны, как, впрочем, и для её потомков.

Если принять на веру, что Елизавета Петровна была обвенчана с Разумовским, то в Ивановском монастыре могла четверть века жить законная наследница престола — этакая русская «железная маска», не погибшая, вопреки распространённому сюжету, в Петропавловской крепости во время наводнения.