Плохой отец из бывшего, но хотя бы раз в год он есть

Ирина смотрела на чек из частной офтальмологической клиники и чувствовала, как внутри закипает глухая, несправедливая злость.

Тридцать тысяч за лазерную коррекцию Катиного зрения — сумма не то чтобы неподъёмная, но для неё, которая после развода работала администратором в фитнес-клубе и платила ипотеку, это был ощутимый удар по бюджету. Её нынешний мужчина Пётр, владелец автосервиса, сказал:

— Не парься, заплачу из оборота, надо же ребенка лечить, это важно.

Ирина была благодарна, но внутри засела мысль: а почему бы Андрею, биологическому отцу девочки, который живёт припеваючи, не внести свою лепту?

Она помнила их брак как бесконечную череду его командировок. Андрей работал фотографом, постоянно мотался по свадьбам и корпоративам, возвращался с деньгами, которые быстро уходили то на новую камеру, то на объективы, то на аренду студий.

Когда родилась Катя, Ирина надеялась, что муж остепенится, но вместо этого он стал уезжать ещё чаще, объясняя, что семья требует дохода. Правда, доход этот как-то не доходил до их общей квартиры — кормил себя в ресторанах, а Кате покупал игрушки раз в полгода и то самые дешёвые.

Ирина устала просить, устраивала скандалы, но Андрей отмахивался:

— Я творческий человек, меня нельзя привязать к быту.

Через четыре года Ирина собрала вещи и ушла к родителям. Андрей даже не пытался удержать — только буркнул:

— Ну и вали, ищи богатого папика.

Она нашла Петра — не папика, но надёжного мужчину, они встречались, правда, вместе не жили и расписываться Ирина не думала: надо, чтобы ее ипотечная квартира, была только ее. Девочка перешла в третий класс, носила очки, но врождённая близорукость прогрессировала, и врачи рекомендовали операцию — чем раньше, тем лучше.

Пётр вызвался оплатить счёт, и Ирина, вроде, должна была радоваться. Но обида на Андрея, годами копившаяся, вырвалась наружу. Почему он, зарабатывающий по двести тысяч на свадебных фотосессиях, живёт в новой квартире с какой-то дизайнершей, а на собственную дочь ему плевать? Да, алименты он перечислял регулярно, смешную сумму, четверть от того, что показывал в доходах по самозанятости, а показывал он далеко не все. Но ведь сейчас речь шла о здоровье, о том, что Катя будет терять зрение, если не сделать операцию вовремя.

Она набрала номер Андрея вечером, когда Катя уже спала, а Пётр задержался на работе.

— Андрей, здравствуй. У Кати проблема с глазами, нужна операция. Стоит тридцать тысяч. Ты бы мог помочь? — спросила она, стараясь, чтобы голос не дрожал.

В трубке повисла пауза, затем раздался его насмешливый голос:

— Ириш, а кто тебя заставлял уходить к этому мастеру по железу? Вот пусть он и раскошеливается. Ты же сама говорила, что он лучше меня, — так почему у меня просишь? Я обязанности свои выполняю, алименты перевожу. Мало? Ну, сколько есть.

— Это твоя дочь, Андрей! — Ирина почувствовала, что закипает. — Ты вообще видел её в этом году? Она тебя на день рождения звала, ты отказался, сказал, что у тебя съёмка.

— Это моя дочь, — передразнил Андрей. — Знаешь, я тоже хочу сделать операцию на спине, у меня грыжа, но я же не звоню тебе, не плачусь. Мы развелись, Ира, семь лет назад. Ты выбрала свою жизнь, я — свою. Катя — твоя дочь, раз ты её забрала. Я плачу алименты, всё по закону. А эти твои просьбы — просто попытка меня унизить. Даже не думай. Нужна операция — сделают по ОМС.

Он бросил трубку, и Ирина несколько минут сидела с телефоном в руках, чувствуя, как пульсирует в виске, а потом набрала бывшего снова, включив диктофон. На второй звонок он ответил раздражённо:

— Ну что ещё?

— Я записываю наш разговор, Андрей. Повтори, что ты не хочешь помогать своей дочери.

— Пожалуйста, записывай, — засмеялся он. — Я не обязан. И вообще, докажи сначала, что Катя — вообще моя. Мало ли кто у тебя был.

Этого она не ожидала. Он никогда не сомневался в отцовстве, но сейчас, видимо, решил ударить по самому больному. Ирина онемела на секунду, потом выкрикнула:

— Ты от дочери только что отрекся? Я подам на лишение родительских прав, чтобы и тебе она была ничего не должна!

— Да подавай, мне же легче, — ответил Андрей и отключился.

Запись была, доказательство — вот оно, отказ от помощи, циничное заявление о сомнениях в отцовстве. Этого достаточно, чтобы начать процесс. Но внутри что-то кольнуло: а что это даст? Лишение прав не освободит бывшего от алиментов, но он перестанет считаться отцом официально. Кате станет легче без отца, который не звонит и не приходит? Или ей будет больно узнать, что папа вообще не хотел иметь с ней ничего общего?

Вечером приехал Пётр, усталый, с масляными пятнами на рубашке, и спросил:

— Что загрустила? Переживаешь за операцию? Я же сказал, завтра переведу.

— Да не в деньгах дело, — выдохнула Ирина. — Я звонила Андрею, просила помочь. Он отказался, ещё и нахамил.

Пётр нахмурился:

— Ирина, ты серьёзно? Я предлагаю оплатить всё, мы справимся, а ты звонишь этому клоуну и унижаешься? Зачем?

— Затем что это его дочь! Он должен нести ответственность!

— Должен? — Пётр усмехнулся. — Ира, мир не устроен по справедливости. Ты хочешь, чтобы он заплатил, потому что тебе обидно, что он живёт припеваючи, а ты считаешь каждую копейку. Но мы же не нищие, я говорю — заплачу. Прими это как подарок от меня, и не трогай прошлое. Что ты сделаешь? Лишишь его прав? И что? Кате не станет лучше, а тебе — только хуже, суды, нервы, деньги на адвокатов. Или ты надеешься, что он вдруг одумается, когда увидит иск? Да он же смеяться будет.

Ирина молчала. Пётр был прав — рационально, по-мужски, но в душе оставалась та жгучая, иррациональная потребность восстановить справедливость. Она представила, как подаёт заявление, как Андрей приходит в суд с этой своей дизайнершей, как его мать, бывшая свекровь, вещает про «непутевую невестку».

И все услышат запись, где он говорит, что Катя может быть не от него. Позор, скандал, как говорится, ложечки найдутся, тест ДНК докажет родство, но останется осадок. И Катя… лет через двадцать выкатит ей претензию, что лишила ее отца, с которым хотя бы редко, но они видятся. И бабушки лишила, которая хотя бы в день рождения поздравляет и на Новый год…

Она глянула на мобильник, где лежала запись. Удалить? Или сохранить как вещественное доказательство своей правоты перед самой собой? Пётр ждал ответа, но Ирина уже не слышала его — она вдруг поняла, что весь этот конфликт построен не на деньгах и не на здоровье ребёнка, а на её желании заставить Андрея признать, что он был неправ, что он плохой отец. Но он никогда не признает — он вообще считает, что жил нормально, а она просто стерва. И чем больше она будет доказывать обратное, тем глубже увязнет в этом болоте.

— Ладно, — сказала. — Ты прав, а запись я удалю.

Ирина ещё минуту смотрела на экран телефона, где красовался значок диктофона с длинной записью. Она переместила файл в папку «Архив» и поставила блокировку. В конце концов, это всего лишь голос, три минуты чужого равнодушия. А завтра они поедут в клинику, и всё будет хорошо. Без суда, без мести, без этой дурацкой справедливости, от которой нет никакого толку, без судов и всего негатива, который с ними связан.