Костёр для Катарины

— Ведьма, — прошелестело в толпе. — Сглазила Рейнбольдову жену. Через закрытые двери ходит, на костер ее! — Катарина обернулась на голос, толпа отшатнулась от ее взгляда, как от порыва ледяного ветра, а потом за спиной снова завыли, — сжечь ведьму…

Ночь с седьмого на восьмое августа 1620 года выдалась в Леонберге беззвёздной. Катарина, семидесятидвухлетняя вдова, спала в доме зятя, когда ее разбудил не рассвет, не крик петуха, не скрип колодезного журавля, а настойчивый стук в ворота, от которого кровь стыла в жилах. За ней пришли.

Двое стражников с факелами, чадящими на ветру, и писарь с печатью магистрата. Катарина лишь успела накинуть на плечи тёплую шаль, прежде чем её вывели во двор, где уже собралась небольшая толпа соседей. Кто-то крестился, кто-то отводил глаза, а кто-то — и таких было большинство — смотрел с жадным, почти плотоядным любопытством. Она не кричала, не вырывалась. Только поджала губы и выпрямила спину в своей обычной манере — с вызовом, так она всю жизнь и наживала врагов.

Катарина родилась в 1547 году в Эльтингене — маленьком селении под Леонбергом, в двадцати с небольшим верстах от Штутгарта. Её отец, Мельхиор Гульденманн, был трактирщиком, а с 1567 года получил место сельского судьи и старосты, поставленный герцогом над всей общиной.

Должность была выборной и почётной, занимал он её двадцать лет, до самой смерти. В его трактире останавливались проезжие купцы, заседали местные старшины, решались споры о межах и наследствах. Катарина выросла среди этих разговоров: за стойкой, с подносом в руках, слушая, как взрослые мужчины делят землю, скот и обсуждают виноватых.

Но детство не было безоблачным. Мать болела, заботы о младших детях и о хозяйстве легли на плечи старшей дочери рано. После смерти матери Катарину отправили в Вайль-дер-Штадт к тётке, женщине, о которой в семье говорили шёпотом. Тётка умела готовить лечебные отвары и мази, знала травы и коренья, именно она научила Катарину тому, что позже станет одним из главных пунктов обвинения: умению «лечить» и «портить». Тётку, Ренату Штрайхер, в 1567 году сожгли на костре как ведьму. Катарине было тогда чуть больше двадцати лет, и она об этом молчала.

Говорить было опасно: в 16-м веке по всей Европе пылали костры, на которых горели женщины, знавшие чуть больше других, женщины, которых боялись, которых церковь обвиняла в связях с «врагом рода человеческого». «Молот ведьм», созданный доминиканским инквизитором Генрихом Крамером при участии Якоба Шпренгера, декана Кёльнского университета и опубликованный в 1487 году в немецком городе Шпайер, стал «настольным руководством» для охотников на ведьм, сформировал правовую и идеологическую машину, которая к началу XVII века превратила одиночные доносы на сварливых старух в массовое и почти необратимое судопроизводство.

Муж Катарины, Генрих, был из дворян. В 1430 году император Сигизмунд пожаловал одному из предков рыцарский титул, но дворянство давно выветрилось: прапрадед перебрался в Нюрнберг и занялся ремеслом, дед стал бургомистром. Генрих не унаследовал ни должности, ни состояния. Он был наёмным солдатом, который продавал свою шпагу тому, кто больше заплатит, и возвращался домой только тогда, когда кончались деньги или заканчивалась очередная война.

Но в целом семья принадлежала к прослойке, которую в немецких имперских городах называли «почтенными бюргерами». Брак был заключён в 1571 году, и уже через семь месяцев Катарина родила первого сына. Иоганн появился на свет семимесячным, как он сам полагал, хотя более вероятно, что свадьба просто состоялась позже, чем следовало бы.

Дом в Леонберге, куда семья перебралась в 1576 году, стоял на окраине, у городской стены. Отец семейства в 1589 году исчез окончательно: ушёл в очередной поход и не вернулся. Катарина осталась с четырьмя детьми на руках, сдавала комнаты постояльцам, давала деньги в долг под проценты, покупала и продавала земельные участки. В налоговых реестрах Леонберга она числилась как самостоятельная гражданка, платящая подати. Женщина, которая ведёт дела сама, без мужа — уже подозрительно. Женщина, которая при этом ещё и знает травы, и говорит то, что думает, не кланяется каждому встречному — подозрительна вдвойне.

Соседи не любили Катарину: слишком резкая, слишком горда для своего положения, слишком много знает о чужих болезнях и чужих долгах. А главное — она одинока, не вышла замуж, овдовев, не повесила себе на шею еще одного мужа и хозяина. Такие женщины в те годы чаще всего становились жертвами доносов.

Когда в 1615 году Урсула Рейнбольд впервые произнесла слово «ведьма», у Катарины уже не было ни состояния, ни репутации. Была только память о сожжённой тётке, да двое живых сыновей, один из которых был далеко — в Линце, при императорском дворе. Сына влекли звезды, он пытался разгадать гармонию небесных сфер, был императорским математиком, человеком, чьи расчёты уже перевернули представление о том, как движутся планеты.

В ноябре 1615 года Иоганн получил письмо от сестры, оно было коротким и страшным: «Матушку обвиняют в колдовстве. Она пока еще на свободе, но обвинения серьезны». Законы мироздания, которые он пытался разгадать, сжались до размеров одной человеческой жизни — жизни его матери.

Всё началось с Урсулы Рейнбольд. Бывшая подруга, жена местного стекольщика, женщина, с которой Катарина когда-то делила и радости, и сплетни, вдруг слегла с невыносимой болью в голове и конечностях. Ни один лекарь не мог ей помочь. Тогда Урсула вспомнила: четыре с половиной года назад Катарина подала ей напиток — вино или отвар, — с тех самых пор болезнь и начала точить её тело. Так родилось обвинение, которое в те годы стоило жизни тысячам женщин по всей Европе.

Урсула была не единственной. Стоило только слуху о ведьме поползти по улицам Леонберга, как нашлись и другие: 24 свидетеля из почтенных бюргеров, ремесленников, даже пасторов, выстроились в очередь, чтобы рассказать о своих несчастьях. У одного пастуха пала скотина, у другого ребёнок родился с уродством, у третьего жена не смогла разродиться. Во всём этом была виновата старая Катарина.

— Она прошла сквозь запертую дверь, — показывал школьный учитель, бледнея. — Я сам видел. Дверь была заперта на засов, а она вошла.

— Она ударила мою дочь по руке, и рука у нее отсохла, — вторила мать девочки, не смея поднять глаз.

— Она верхом заездила телёнка до смерти и хотела приготовить из него жаркое, — говорил один из соседей, и от этих слов у Катарины, сидевшей в зале суда, впервые дрогнули руки.

Самые страшные обвинения касались не бытовых мелочей. Могильщик показал, что Катарина просила его выкопать череп её отца, хотела оправить его в серебро и подарить сыну, потому что где-то слышала, будто такой подарок приносит счастье. А ещё она как-то сказала, что ада нет, и что после смерти человеку такой же конец, как неразумной скотине. Это было хуже, чем ересь. Это было прямое отрицание догматов, за которое отправляли на костёр даже без всяких других обвинений.

Катарина была неграмотной, не могла прочитать обвинительный акт, не могла даже подписать собственное имя под показаниями. Всю жизнь она полагалась на острый язык и цепкую память, но в зале суда этого было недостаточно. Здесь правили бал писцы-крючкотворы, нотариусы и законники, говорившие на языке, недоступном её пониманию.

— Я невиновна ни перед Богом, ни перед людьми, — сказала Катарина судьям, и в этих словах было столько упрямства, что даже те, кто пришёл её ненавидеть, на мгновение замерли.

Её сын получил письмо в разгар работы над «Гармонией мира», трудом, который должен был стать венцом его размышлений о божественном порядке Вселенной. Сын отложил рукопись, расчёты, переписку с Галилеем и другими учёными мужами.

— Что значит — колдовство? — переспросил он у сестры, когда она приехала к нему в Линц. — Матушка уже старуха, которая не может пройти через комнату, не споткнувшись, ходит сквозь запертые двери?

— Люди говорят, что она летала, что насылала болезни. Что она… — сестра запнулась, — что она хотела сделать из черепа отца кубок для тебя, — сестра плакала.

Брат не был наивным. Он знал, что охота на ведьм — не просто суеверие. Это машина, которая перемалывает людей. Около двадцати пяти тысяч только в границах нынешних немецких земель за полтора столетия. Семьдесят пять процентов обвиняемых — женщины, среди них особенно часто — старые, одинокие, сварливые, не вписывающиеся в привычный уклад. Его мать была такой.

Он начал писать письмо за письмом, прошение за прошением. Леонбергскому магистрату, штутгартскому герцогу, всем, кто мог хотя бы притормозить машину правосудия. Он не мог приехать сразу — его держали обязанности при императорском дворе. Иоганн разбирал показания свидетелей по пунктам, находил противоречия, указывал на невозможность того, что ему казалось невозможным.

— Если моя мать прошла через запертую дверь, — писал он, — то почему никто не видел, как она это сделала? Если она ударила девочку по руке, то почему та почувствовала боль только через несколько часов? Если она отравила жену стекольщика, то почему та вспомнила об этом только спустя четыре с половиной года?

Он писал о том, что старые женщины часто вызывают неприязнь своей внешностью, своей речью, своей манерой быть не там, где им положено быть. Но неприязнь — не доказательство, а вызвать отвращение — не преступление.

— Разве мало того, что она стара и бедна? — спрашивал он в одном из прошений. — Разве нужно непременно сжечь её, чтобы успокоить тех, кто сам не может справиться со своими страхами?

В августе 1620 года за Катариной пришли ночью. Женщину привезли в Гюглинген и заперли в камере, где она провела четырнадцать месяцев прикованной к полу. Два стражника денно и нощно следили, чтобы она не сбежала при помощи дьявола. Камера была холодной, сырой, и Катарина, которой было уже за семьдесят, не могла ни согреться, ни выспаться. Её кормили тем, что не стала бы есть и собака, водили на допросы, где снова и снова требовали: «Признайся. Назови имена сообщников. Расскажи, как ты летала».

28 сентября 1621 года в камеру вошёл палач — пока только показать инструменты: железные клещи, тиски, дыбу. Он объяснял, как всё это будет действовать, если она не признается. Катарина смотрела на него сухими глазами и повторяла:

— Я невиновна.

Её сын в это время разрывался между Линцем и Штутгартом. Он добился того, чтобы её перевели из холодного каменного подвала в комнату при доме тюремщика, заплатил, чтобы ей приносили еду, чтобы у неё было одеяло, чтобы её не держали в цепях круглые сутки.

— Моя мать — не колдунья, — писал он всем, кто бы мог оказать помощь. — Она — старуха, которая всю жизнь работала, растила детей, лечила соседей травами. Она — невежественная женщина, которая не знает латыни и не читала книг, но она — не исчадие ада.

Иоганн приехал в Штутгарт, когда процесс вступил в решающую фазу, снял дом, нанял писцов, выстроил всю свою защиту на безупречной математической логике, на медицине, на здравом смысле. Он говорил о том, что болезни, которые приписывали колдовству, имеют естественные причины. Что боль в руке девочки — это воспаление, а не сглаз. Что смерть телёнка — это болезнь, а не чары.

— Вы боитесь того, чего не понимаете, — сказал он судьям. — Вы ищете виноватых там, где нет вины. Вы хотите сжечь женщину, потому что она не такая, как вы. Разве это правосудие?

20 августа 1621 года состоялось судебное заседание, на котором защита сына сделала своё дело. Показания свидетелей рассыпались. Обвинения в колдовстве не выдерживали проверки разумом. В октябре старую Катарину вывели из камеры, седую, изможденную, едва державшуюся на ногах, казалось, она постарела ещё на десять лет.

Катарину признали невиновной, а в зале стояла тяжёлая, гнетущая тишина. Люди смотрели с той же ненавистью, что и год назад. Никто не бросился к ней, не сказал: «Простите нас».

Женщине запретили возвращаться в Леонберг. Ей разрешили жить у дочери в Россвельдене, но и там она оставалась чужой. Катарина прожила после оправдательного приговора всего полгода, умерла 13 апреля 1622 года, вдали от дома, вдали от тех мест, где родилась и выросла. Сын держал её за руку, когда она угасала тихо, спокойно, в своей постели, а не в языках пламени.

Иоганн никогда не рассказывал друзьям и коллегам о том, что случилось. Это могло быть опасным. Он вернулся к своим расчётам, к орбитам планет, к поискам гармонии, которая, как он верил, управляет Вселенной. Великий учёный, человек, который перевернул представления о мироздании, оказался почти бессилен перед людской ненавистью.

Имя матери Иоганна — Катарина Кепплер. Её сын — выдающийся астроном, математик, одна из ключевых фигур научной революции. И он же — единственный в истории, кто написал и осуществил юридическую защиту своей матери, обвинённой в колдовстве.