«Нет ее, ласточка моя, померла родами, схоронили уже, трудное это дело — дитя родить, несладкая она, бабья-то доля», — ответила нянька на вопрос десятилетней Грушеньки о кухарке, которой пришло время родить.

Когда муж вошел, седеющий и хромой, принцесса вздрогнула: ей теперь делить с ним брачное ложе, покрытое парчой и пушистыми шкурами. Девушке было всего семнадцать, князю — около сорока, показался стариком…

— Император примет эту бешеную бабу, как бы она его не покусала, — потихоньку говорили друг другу посетители приемной Павла Петровича, посмеиваясь.

Наутро после брачной ночи, проводив поздравлявших, молодая жена вытащила из сундука… любимых кукол. «Ты совсем еще дитя», — сказал супруг, но играть не запретил.

Бледная баба, под глазами которой залегли тени, дрожала от страха перед важным чиновником в напудренном парике, судорожно теребя край поношенного сарафана.

Девушка вся дрожала, оставшись наедине с закаленным в битвах, немолодым мужем, пальцы не слушались, развязывая тесемки тончайшей сорочки, которую утром должны были вынести к гостям…

— Матушка-императрица! Спасите меня от домогательств графа Безбородко! — голос Лизоньки Урановой, ещё недавно завораживавший зал своим меццо-сопрано, теперь звенел отчаянием и надеждой. — Умоляю, заступитесь!

— Я никогда не стану твоей наложницей, — сказала Безмиара, глядя прямо в глаза повелителю. — Я рождена свободной женщиной, а наложница — участь рабыни.

Женщина сидела, прижавшись спиной к бархатной обивке дивана, и чувствовала, как под платьем напрягся живот — она была на шестом месяце.

Доктора в клинике Ганнушкина предупреждали: нельзя пить, нельзя переутомляться, нервное истощение. Но кто бы мог запретить Есенину писать?