Доктора в клинике Ганнушкина предупреждали: нельзя пить, нельзя переутомляться, нервное истощение. Но кто бы мог запретить Есенину писать?

Невеста вздрогнула всем телом: Софья вскочила из-за стола с такой яростью, что опрокинула кубок, тёмная сладкая жидкость потекла по парчовой скатерти, впитываясь в дорогую ткань.

— Ты моя, — сказал он. — Перед богами, предками и этим лесом. Никто не отнимет тебя у меня. — Они знали — церковь никогда не благословит их союз: по мнению Рима, слишком близкое родство.

Толпа ахнула, когда палач ловко подхватил скатившуюся голову, хранившую отпечаток невероятной мужской красоты. Император Пётр Алексеевич смотрел на казнь с ледяным спокойствием.

Пышные юбки развевались, открывая взгляду чуть больше, чем было положено барышне, а когда Мари заметила, что на неё смотрят, то попыталась укротить платье, оторвав руки от верёвок качелей и потеряла равновесие…

— Екатерина так боится моего имени, что приказала заживо похоронить меня в этих стенах? — женщина смотрела на священника в упор. — Оставила меня жить, но сделала призраком…

— Король обречён, — шептались в замках, трактирах и крестьянских хижинах. — Собственная мать прокляла его, с этим не шутят…

— Твой выбор прост, майор. Ты работаешь с нами — они живут. Ты отказываешься — их судьба на твоей совести. Немцы не шутят, — услышала Серафима страшные слова. Она выбрала.

Девка боязливо жалась спиной к изразцовой печке: ясно же, зачем купили. А еще говорили, что у барина таких «жён» несколько, а надоевших он держит в своих страшных подземельях…

— Муж мой, я дала клятву Богу, что останусь целомудренной, — чего-чего, а таких слов будущий император Священной Римской империи Генрих II в первую брачную ночь не ждал.